Михаил Пархомовский. ИЗ ЖИЗНИ ВРАЧА (7)

Автор: admin · Рубрика Э-Книги и журналы · Комментариев нет

Черная оспа

       Я всегда отличался некоторой склонностью к панике. Но здесь, наверное, и другие запаниковали бы. Время было тревожное – полным ходом шла Корейская война. Поговаривали, что к нам забрасывают колорадского жука, что возможно применение бактериологического оружия – холодная война была в разгаре, и нас готовили к возможной встрече с особо опасными инфекциями. И вот как-то в субботу меня снимают с приема на вызов в какую-то старую хибару, которую мы с водителем с трудом нашли. Лежит женщина с температурой сорок, бредит. Лицо и тело сплошь отечно, покрыто пузырьками гноя, местами вытекающего. Форма пустул и вся картина заболевания не вызывали у меня сомнения в диагнозе – натуральная оспа! Что делать? – Конец субботы! Ворвавшись в поликлинику, сел на телефон и в течение 1,5–2 часов через дежурного больницы и дежурного по исполкому достал домашние телефоны завгорздравотделом, главного инфекциониста и главного эпидемиолога города, которые собрались на консилиум. Больную срочно переправили в хабаровскую клинику, но диагностировали не оспу, а стрептодермию. Оказывается, такую клиническую картину может дать разлитое гнойное поражение кожи стрептококком.

В клубе

       В Комсомольске-на-Амуре было тогда два клуба. (Мои сведения, вероятно, неполные – ведь город окружали лагеря, и говорили, что в них не меньше заключенных, чем живущих в городе.) Общегородской, где шли фильмы, выступали приезжие и самодеятельные артисты, были всевозможные кружки (рисовальный я одно время с удовольствием посещал), а второй – заводской, причем номерного завода, в медсанчасть которого меня вскоре перевели. Пропуск в клуб давали только ИТР и далеко не сразу. Обо мне похлопотали приятели – заводские инженеры, и меня удостоили чести быть принятым в члены клуба. В этом уютном клубе всегда можно было выпить пива, встретиться со знакомыми. Там я узнал, что выпускает завод, в медсанчасти которого работал. Случилось это так.
       К одному из нас приехал из Хабаровска бывший однокурсник, и мы захотели провести с ним вечер в клубе. Пока самый боевой из нас зашел к директору просить пропуск чужаку, мы разговорились со скучающим швейцаром. Приезжий был парнем с юмором. – «А чего это у вас окна круглые, как на судне?» – «Чай мы клуб-то судостроительного завода», – с гордостью и превосходством над приезжим невеждой ответил швейцар. – «Представляю себе, какие вы суда делаете – катера какие-нибудь», – спровоцировал приятель. И швейцар, задохнувшись от возмущения, начал под насмешливые реплики парня выкладывать все свои не очень скудные сведения о типах судов, причем военных. Вот так раскрываются военные тайны!
       В числе знакомых в клубе, естественно, попадались и мои больные. Как-то мы уселись за столик, за которым потягивал холодное пиво один из них. Накануне я сделал ему тонзиллотомию – частичное удаление миндалин, операцию, которую взрослым делают очень редко, а если делают, то в стационаре, т.е. довольно серьезное вмешательство. Естественно, ему было наказан постельный режим. Но это все теория. Может ли молодой парень, живя в общежитии и чувствуя себя хорошо, лежать? Нас начали знакомить. Мы оба пробурчали что-то невнятное, оба покраснели от неловкости, причем я, кажется, больше. Надо отдать ему справедливость, он догадался уйти раньше. А потом я его еле выходил – реакция на операцию приняла форму некротической ангины, и мне пришлось организовать ему инъекции пенициллина на дому, которые тогда делали каждые три часа.

До сих пор стыдно

       Кроме дежурств в общем стационаре я еще дежурил на скорой помощи. Обычно это были воскресенья или праздничные дни. Запомнились два вызова. Один был трагикомический – к довольно полной девушке, «повесившейся» на… тонком шнурке. Естественно, у нее даже странгуляционной борозды не было. 
       А второй был такой. Приезжаю в женское общежитие. Лежит девушка, бледная, жалуется на какую-то неопределенную боль в ноге. Глаза отводит. Видно, чего-то не договаривает. «С болью в ноге не вызывают скорую. Говорите прямо, что случилось – у меня еще много вызовов». Нажал я на нее как следует, она и созналась – сделала себе аборт (они были тогда запрещены). А сейчас кровит. Привез я ее в гинекологическое отделение и остался очень собой доволен – поставил диагноз, не удалось ей меня провести. Вечером я, не называя имени больной, похвастал перед приятелями. «А где это?», – спросил один из них. Я ответил. «А это не Н.?» – «А ты откуда знаешь?» – «А я-то думал…, – протянул он, – то-то она не пришла вчера». И только тогда до меня дошло, что я выдал интимную тайну человека. Может быть, отношения этой девушки с моим приятелем пошли бы по совсем другому руслу, если бы не моя непростительная болтливость.

Роза и Юра

Роза в центре в темном платье, справа от нее Юра Наш 4-й курс на первомайской демонстрации (1949 г.)

С ними я учился на одном курсе. Розой, с лицом мадонны, я всегда любовался. За ней длительно и безнадежно ухаживал Юра. Но Роза взаимностью ему не отвечала. Может быть, имело значение, что Юра был русским, а она из провинциальной еврейской семьи. Роза получила назначение в Хабаровский край (мы ехали вместе), но из Хабаровска ее направили в глушь, за 30 км от Комсомольска. Большую часть года почту туда доставляли на вертолете, и там не знали, что такое постельное белье. Иногда мы с ней встречались, когда она приезжала на совещания. Пару раз я посылал ей посылки, – там с продуктами было еще хуже, чем у нас.
       Я не знал, что Юра от Розы не отступился и преследовал ее письмами. Юра был призван в армию (в 1951 г., когда мы заканчивали, многих ребят мобилизовали) и направлен под Читу. То ли настойчивость, которая города берет, то ли Роза смогла оценить этого славного человека. Но крепость была сломлена. В один прекрасный день ко мне приехал Юра. Мы с ним переночевали на моей узкой койке без матраца (вместо него было старое ватное одеяло), а утром он уехал за Розой. На обратном пути они остановились у меня, – я переночевал у приятелей. Свадьбы тогда не очень принято было справлять. Уехали, оставив мне теплое письмо, теплые валенки и чемоданчик, который служил мне верой и правдой и памятью об этих хороших ребятах несколько десятилетий.
       Прошло почти 40 лет, и, прослышав о моем отъезде в Израиль, Роза с Юрой приехали проститься. Они жили в Подмосковье, стали гармоничной парой, у них уже были внуки.

«Парализовало»

       Вызывают меня как-то в приемное отделение.
       – Язык отнялся у няго. И мужик-то ище молодой! – рассказывает по дороге санитарка.
       При виде врача плачущие родственники расступились.
       На топчане сидел невразумительно мычащий «парализованный» с широко открытым ртом.
       – Полотенце, – скомандовал я. Завернув им руки, я надавил большими пальцами на коренные зубы нижней челюсти, и послышался щелчок.
       – Спасибо, – сказал больной, вытирая закрывшийся рот. Это был легко вправляемый вывих нижней челюсти. 
       Не помню, что восклицали зрители, осчастливленные мгновенным выздоровлением кормильца, но я попал в плотную атмосферу благодарности и восторженного уважения. Не говорю уже о радости от успешной реализации своих знаний – я никогда такого вывиха не видел и, естественно, не вправлял.

Радикальная операция гайморовой пазухи

       Однажды Ирина Алексеевна (она работала отоларингологом уже 3-4 года) спросила, не возьмусь ли я прооперировать ее больного с тяжелым гайморитом. Я ответил, что гайморовую пазуху ни разу не оперировал, но неоднократно ассистировал при ее радикальной операции и надеюсь справиться с ее помощью. Больной был 35-летний мужчина с явными признаками алкоголизма. В начале операции он только глухо стонал, а когда мы вскрыли пазуху, он просто орал, хотя анестетиков мы не жалели. И я, никогда не отличающийся большой выдержкой, орал на него: "Не мешай!" Последний и самый важный этап операции – соединение гайморовой пазухи с полостью носа специальным окном – мне так и не удалось сделать. Пришлось оставить в пазухе тампон, выходивший из раны в преддверии рта. Но такой тампон можно было держать лишь несколько дней. Таким образом, наша операция, кроме страданий, больному ничего не дала. Зато меня научила. То, что в руках другого (я имею в виду своих учителей в клинике) кажется легким, далеко не всегда легко сделать самому и что начинать оперировать самостоятельно можно только с ассистентом, который может подсказать или заменить тебя. И я тогда не знал, что алкоголики плохо поддаются обезболиванию.
       Когда потом я встречал больного на лестницах и в коридорах больницы, мне было очень тяжко. Он смотрел на меня исподлобья волком. Но какова сила уважения к медицине – не сказал мне ни одного плохого слова, хотя я их заслуживал…

Нас называли три мушкетера

Слева направо: я, Аркадий и Гриша

        Чаще всего мы встречались втроем. С тихим Гришей, санитарным врачом и евреем, мы прекрасно понимали друг друга. С жизне- и женолюбивым Аркадием все было легко и хорошо, пока речь не заходила об еврейском вопросе и арестованных виднейших врачах. Аркадий не мог представить, что можно осуждать заведомо невинных людей. Я же знал, что академик Вовси (брат великого актера Михоэлса, убитого в годы уничтожения в стране еврейской культуры), осуждавшийся за сионизм и связь с английской разведкой, – великий патриот России: во время войны, будучи главным терапевтом армии, добился возвращения в строй небывалого количества раненых и больных – 2/3. Я хорошо знал подноготную 1937 года, был начитан. Достаточно вспомнить «Остров пингвинов» Анатоля Франса, который дает больше для понимания истории, чем все ее изучение в школе. И мы были вознаграждены – Аркадий при свидетелях заявил о моей «прозорливости» и своих заблуждения, естественно, после смерти Сталина и реабилитации врачей.
       Смерть Сталина была нами радостно и молча (даже труп этого изверга внушал страх) отпразднована под флагом встречи масленицы, которую никто из нас прежде не отмечал. Женщины делали винегрет и пекли блины, мы готовили шампанское – из спирта и газированной воды с сиропом.

Военная служба

       Довелось мне ее нести два месяца под Хабаровском на летних и зимних квартирах артиллерийского полка. К старшему врачу полка приехала в отпуск с Запада жена, и он на работе даже не появлялся. Младший врач полка… умел носить форму. Так что вся медицинская работа практически легла на меня – и с основным контингентом, и с двумястами такими же, как я, проходившими переподготовку. Нужно было проверять кухню, заниматься кожными, нервными и даже венерическими (был один случай) болезнями, выбивать машину и отвозить в госпиталь больных с ущемленной грыжей и аппендицитом.
       В полку оказался умница командир с четырехклассным образованием и несколько симпатичных и тонких людей, которые заставили меня пересмотреть мое крайне негативное отношение ко всему военному. А с омерзительным замкомполка по политчасти у меня начались столкновения с первого же дня. Я, по возможности, не выполнял его распоряжения и не отдавал ему честь. Для этого, завидев его, снимал очки, и, когда он меня отчитывал, ссылался на близорукость.
      

   В палаточном лагере мы сражались с коалицией из четырех врагов: мух, слепней, комаров и мошки. Там я никак не мог примириться с тем, что в уборную солдат водят строем с песней. А пели очень хорошо… В свободное время делал наброски.

       Однажды, когда в округе появились случаи дизентерии, нас приехал проверять генерал-эпидемиолог. В палатке, где я жил и принимал больных, он долго и подробно объяснял, что короткие и чистые ногти у работников кухни лучше, чем длинные и грязные. Потом он открыл лежавшую на моем столе книгу Станиславского и спросил: «А она с картинками?»

В инфекционной больнице

       Вскоре после моей первой успешной трахеотомии меня вызвали к задыхающемуся ребенку в дифтерийное отделение инфекционной больницы. Мальчику был год и два месяца. Я и не слышал о том, что возможно вскрытие трахеи толщиной с мизинец. И в успех не верил. Однако операция прошла хорошо, и ребенка удалось спасти.
       Две работавшие в больнице молодые и жизнерадостные дивчины (одна из них была главврачом) меня признали и предложили постоянную консультативную работу на четверть ставки. Однако вскоре какому-то финансовому органу понадобилось переделать эту систему в сдельную: сделал операцию – получай 25 рублей, не сделал – 0. Я был щепетилен, очень негативно относился к платной медицине и потребовал, чтобы показания к операции ставили инфекционисты, – как бы меня не заподозрили в корысти!
       И не зря. Вскоре произошел такой случай. Мальчик лет 4–5 (насколько я помню, все 17 или 19 больных, которым я за два года сделал трахеотомию, были мальчики – у них намного чаще, чем у девочек бывает дифтерийный стеноз гортани) поступил с относительными показаниями к операции. И я все тянул, требуя решения о трахеотомии от своих работодательниц, но и не уходил – был неспокоен. И было как-то совестно и противно, что меня смущают эти мысли о деньгах. Наконец Света (главврач) решила: «Оперируй!». Я помылся, больного положили на операционный стол, я обработал шею ребенка йодом со спиртом. Но, как только проколол кожу иглой, чтобы ввести новокаин, мальчик судорожно дернулся и… умер. Ни внутрисердечный адреналин, ни искусственное дыхание с кислородом не помогли. Это, как я потом узнал, был случай рефлекторной смерти.

Самодеятельность

       Это совсем не то, о чем может подумать современник. Так назывался большой раздел трех- или четырехтомного сочинения английского мыслителя Смайлса, в основном посвященный самовоспитанию. Читал я его и подобные книги запоем, кое-что выписывал. Все старался себя переделать, считая, что меня воспитали неправильно. Утешал меня мамин взгляд на недовольство собой как признак ума. Позже я вычитал, что это и признак интеллигентности.
       Не из-за этих ли книг я стал немного сухарем? А может быть наоборот – сухари и склонны читать нравоучительные книги? До сих пор пытаюсь сделать себя лучше . Помогает ли это, не знаю.
       Сохранились у меня с 1954 года «Правила жизни», которые я сочинил для себя. В целях конспирации, они были написаны на французском.

Самая счастливая ночь моей молодости

       Я стал увереннее в себе – кроме описанного случая все оперированные выздоравливали. Но вот как-то мне пришлось делать трахеотомию ребенку несколько старше года с тяжелым стенозом. В момент обнажения трахеи дыхание у него остановилось. Я быстро вскрыл трахею – никакой реакции (обычно ее разрез вызывает кашель). Искусственное дыхание ничего не давало, – трахея была забита пленками. Начал их отсасывать через трубочку ртом – тогда приборов для отсоса не было. Ввел в остановившееся сердце адреналин, под кожу ввели кофеин и лобелин (для возбуждения дыхания). Появляются два-три вдоха и опять ничего. Дело было ночью. Персонал устал: «Да, Михал Ароныч, не мучай ты яго! Нешто не видишь – помер! Синий ведь». А я не могу – на что-то надеюсь, хотя тогда о реанимации мы еще не знали.
       Матери сказали о смерти мальчика, и она ушла с его вещами. Последние часы (я часа четыре откачивал ребенка) мне никто не помогал, считая, что я «блажу». Подбадривало, что временами мальчик розовел и периодически вдыхал. И раздышал я его!
       Сдав младенца разбуженному персоналу, я вышел. Домой идти не хотелось. Ходил по весеннему Комсомольску, курил, улыбался и… плакал. Вспомнил Тургенева, написавшего (кажется, в «Первой любви»), что в жизни мужчины первое обладание женщиной запоминается как самый счастливый день. Нет! Не знаю всех составляющих счастья той ночи, но это, в числе прочего – гордость беспредельными (как казалось тогда) возможностями человека.
       Саша Чайкин. Таким он запомнился мне. 
       Однако года через полтора его ко мне привела мать на консультацию по поводу какого-то другого заболевания. Я увидел на его шее рубчик, восстановил ребенка в памяти. Мать с тупым взглядом не только не поблагодарила, но даже не улыбнулась – подумалось, что парень этот был ей не нужен. А фамилия его оказалась не Чайкин, а Чайников. И мальчик оказался несимпатичным. А ночь эту я все равно не забуду!

Я становлюсь дезертиром труда

       Как ни было нам хорошо в нашей компании, все мы жили на чемоданах: главной мыслью был отъезд. Жизнь в Комсомольске представлялась каким-то вынужденным неприятным этапом, чем-то неглавным.
       В начале 53-го у меня в комнате обвалился потолок, а к весне взялись за ремонт, который начали со снятия всего пола и на этом остановились – все балки оказались сгнившими. Теоретически жить мне было негде. (На самом деле мой приятель Борис – скептично-ироничный инженер-химик, пьющий и гулящий, – уезжая в отпуск на Запад, оставил мне свою комнату.) Возникла идея воспользоваться теоретическим отсутствием жилья и уехать. На этом настаивала Рада, приехавшая ко мне в отпуск. То же советовали приятели – им было интересно, как будут развиваться события. Соображения морального порядка отметались недавно прошедшим делом врачей: если так можно поступать с нами, то и нам нечего церемониться!
       Операцию «Отъезд» я, как человек энергичный, деловой и увлекающийся, провел на одном дыхании. Трудовую книжку (самое трудное и самое важное было получить ее на руки) я попросил на основной работе (в медсанчасти завода), чтобы на совместительстве мне внесли запись о моей работе терапевтом, – это действительно было нужно. Быстро удалось преодолеть трудности при снятии с воинского учета и выписки из домовой книги. В день отъезда я в горздраве оставил заявление-ультиматум.
       Три вещи я не предусмотрел: что в Саратов пошлют авиаписьмо, которое меня опередит, что я испортил себе анкету, – о моем подвиге становилось известно на каждом новом месте работы, и третье, – что потом я иначе буду смотреть на вещи: поступок мой был небезукоризнен, да и людей я подвел, с которыми работал.

С сотрудниками МСЧ Судостроительного завода (1952)

Черемшаны-1

       В Саратовском горздравотделе меня встретили как дезертира труда и в работе отказали. Не без труда я устроился ординатором в санаторий («Черемшаны-1» – так он назывался) в нескольких часах езды от Саратова.
       Холодильных установок тогда не было, мясо в жару быстро портилось, и я отказывался подписывать его закладку, чем вызвал недовольство главврача – Ольги Ивановны. А тут еще одна больная пожаловалась, что я редко выслушиваю ее сердце. (Ветеринарный врач, она могла бы понимать, – так я думал, – что при модном тогда диагнозе миокардиодистрофия ежедневные прикладывания фонендоскопа к ее груди мало что изменили бы.) И по окончании сезона Ольга Ивановна, дав отличную характеристику, сказала, что больше на работу меня не возьмет. С коллективом я сдружился, и было страшно снова искать работу, но я был доволен – курортное дело меня не только не заинтересовало, но даже стало противным после такого случая. В наши обязанности входило дежурство по столовой во время трапез. На одном из них какой-то отдыхающий босс подзывает меня пальцем и командует: «Чаю!»

Клара Фомберштейн – стоит крайняя справа; я сижу- крайний справа

       В числе сотрудников, с которыми я работал в Черемшанах, была Клара Фомберштейн – мы с ней приятельствовали. И вот спустя полвека, даже больше – в 2004 г. она узнала мой телефон и позвонила. Я приехал ее навестить в Тель-Авив, и нам было о чем поговорить. В числе прочего выяснилось, что она – рефлексотерапевт и специалист по восточной медицине – сотрудничала с Вольфом Мессингом, а живя в Сочи, много лет дружила с Елизаветой Зиновьевной Пешковой, к которой я приезжал и о которой писал в своей книге об ее отце Зиновии Пешкове.

Обучение секретаря райкома ленинским нормам жизни

       С помощью родственницы – тети Лии, я устроился на работу в больницу железнодорожной станции Покровск – такое название сохранил железнодорожный узел после переименования Покровска в Энгельс – город, что напротив Саратова. Добирались тогда до него на лодках, или, когда Волга замерзала, на такси, – мост построили только через несколько десятилетий.
       Приемы были большие, машинистов, ежегодно вызываемых для проверки слуха, полагалось принимать вне очереди. И вот в один из таких напряженных моментов входит мужчина в пальто и с извиняющейся улыбкой, тряся у себя в ухе пальцем, сообщает, что у него с этим ухом что-то не то. «По-видимому, перед тем, как зайти в кабинет нужно снять пальто», говорю, не прекращая осмотра сидящей передо мной больной. Свой второй заход (без пальто) он объяснил: «Я ведь секретарь райкома!». После чего я его вежливо, но едва сдерживая ярость, выпроводил еще три раза: «Вам нужно записаться в регистратуре», «Мне еще не принесли Вашу карточку» и, наконец, «Не вижу оснований принимать Вас вне очереди – там сидят машинисты с ночной смены». Побежал он к главврачу. Вызывают меня к ней. Она сидит, держит больную ногу на стуле, курит, молчит. На лице страх, в глазах смех, но улыбку сдерживает.
       «У него предубеждение ко мне!», – кипятится секретарь. – «Совершенно верно! Несколько дней назад меня, по вашему распоряжению, сняли с приема, чтобы посмотреть вашу неработающую жену с легкой охриплостью и температурой 37,2. А в очереди было 17 человек». Он оправдался незнанием, развел демагогию, обвиняя меня в том, что я не по-советски воспитан. Тут я ему и выдал, избивая его его же оружием: «Это вы не по-советски воспитаны! Вы забыли о ленинских нормах партийной жизни! Ленин не позволил бы себе игнорировать очередь рабочих!»
       Слава богу, что был период «Оттепели» . Главврач, хотя сказать это побоялась, была мной очень довольна…
       Спасибо родной партии за заботу о людях: она разрешила подобные трудности очень просто – создала для секретарей райкомов и Ко спецполиклиники.

Пьющий терапевт, уборщица и ее сын

       Работал я в Покровске и в поликлинике, и в н-большой больничке железнодорожного узла. Из сотрудников последней запомнились пьющий терапевт, который неожиданно для нас всех повесился, и уборщица, которая никак на уборщицу не походила. То ли из немцев, которым пришлось скрываться, чтобы не выселили , то ли из многих других слоев населения со сложными отношениями с советской властью. И вот как-то ее сын – красивый юноша, похожий на юнкера, который не учился и не работал, – заболел паратонзиллярным абсцессом. Для матери он был единственным светом в окошке, и она боялась необходимого вскрытия нарыва. Я вспомнил щадящий метод опорожнения гнойника: проколол его иглой, шприцем отсосал гной и в освободившуюся полость ввел пенициллин. Сережа быстро выздоровел.
       Прошло несколько дней, и он пришел ко мне в гости – мне там дали комнату, и домой я стал ездить только на конец недели. Посидели, погадали, какую симфонию Чайковского передают по радио, попили чай. Он как-то странно на меня смотрел.
       На следующий день о его визите ко мне уже было известно, и меня предупредили: он встречается с военными и склоняет их к гомосексуализму.
       Не знаю уж по каким причинам, но меня он соблазнять не решился.

Москва! Как много в этом слове…

       С 1947 г. я бывал в Москве ежегодно – проездом или специально. В день я успевал «охватить» два объекта: Третьяковку и концерт Утесова, Кусково и Большой театр, Останкино и Райкина. Полюбил я Москву. Мне нравилась нет-нет да и попадающая в уши иностранная речь, деловая дневная спешка (я быстро научился сбегать по эскалатору и врываться в вагон через закрывающиеся двери), и сумеречные ночные пустынные улицы, когда мы с Толей (родственник и приятель) возвращались домой после театра или концерта.
       Из переговоров в ленинградском горздраве выяснилось, что меня там не будут встречать хлебом-солью. Рада при обсуждении проекта моего приезда в Ленинград выставила условия, которые я выполнить не мог. Пришло решение поселиться в Москве. 
       Но раньше нужно было уволиться, что добровольно тогда сделать было нельзя. Та же Лия подготовила почву в Управлении приволжской железной дороги, в подчинении которой входил Покровск. Мне оставалось договориться на месте. Но как это сделать? Помогло стечение обстоятельств – не было на месте главврача. Его замещал хирург, не лишенный самолюбия, на чем я и сыграл. Пришел с вопросом: «Вы, наверное, не сможете без Малинина подписать заявление об уходе?», на который получил желаемый ответ: «Как это не могу?!» И он доказал, что может.
       В Москву меня провожала москвичка Соня Т. По призванию психиатр, она работала в той же Покровской больнице эпидемиологом. Несмотря на юность, ей удалось усовершенствовать эту службу по всей приволжской дороге, и отчеты эпидемиологи стали делать по предложенной ею схеме. Мы нередко проводили вечера вместе. Теперь знакомству уже четверть века[1].

       Мы по старой памяти помогаем друг другу: я оперировал ее уже взрослого сына, она давала мне советы, когда у мамы в старости появились изменения психики.
       Снова я оставлял отчий дом, теперь уже навсегда. Родители и не пытались повлиять на мое решение. Они, наверное, даже радовались моему отъезду в Москву.