появляются с началом изучения клинических дисциплин. В основном они поражают студентов мнительных и с развитым воображением: наслышавшись на лекциях и начитавшись в учебниках о тех или иных симптомах, они начинают находить их у себя. Я перенес две такие болезни.

       Как-то летом у меня начался кашель, появились слабость, потливость и боль в груди; я обнаружил у себя лихорадочный румянец на щеках. Стало ясно, что я заболел туберкулезом. Для уточнения формы заболевания нужны были данные рентгеноскопии грудной клетки. Читавшие нам лекторы туберкулезной клиники были в отпуске, и я пошел в районную поликлинику. Там я провел полдня. Пять раз рассказывал свои жалобы: трижды – соответственно своим заходом к врачу (без карточки, с чужой карточкой – регистратура напутала и, наконец, со своей) и еще два раза, так как врач весьма эмоционально обсуждала с медсестрой фасон платья. Наконец добился рассеянного врачебного взгляда: «Ну и что вы хотите?» Мое желание получить направление на рентген ее возмутило: «Вы что! На рентген мы посылаем только после анализа крови и мочи». Осмотреть меня ей и в голову не пришло. Я решил, что лучше умереть, чем еще раз идти в поликлинику, но через 3-4 дня выздоровел.

       …Когда у меня на руке появился карбункул с черными головками, с температурой 40, точно такой, как описывается при сибирской язве, я, как это положено, сообщил об опасном очаге инфекции в санэпидстанцию. Там мне порекомендовали обратиться в поликлинику и вызвать дерматолога. Врач, уже седенький, сел на расстоянии от меня, которое позволяла наша длинная комната, и, потребовав одеколон, протер им руки. Поговорив со мной и посмотрев издали на мою пораженную конечность, он еще раз продезинфицировал руки… Пришлось мне лечиться самому – я колол себя пенициллином и вскоре вышел победителем сибиреязвенных палочек.

 

 

 

       Он был хорошим товарищем, и у нас были добрые и спокойные отношения. Его отзывчивость и способность сопереживать, возможно, были связаны с тем, что в детстве натерпелся насмешек – Коля сильно косил на один глаз. Мы нередко занимались вместе. Колина дотошность и аккуратность компенсировали мою поверхностность и спешку. Весеннюю сессию второго курса мы готовили в саду 1-й городской больницы – она находилась недалеко от общежития. Было жарко, и мы часто обращались к «первоисточникам». Так мы называли фонтанчики из дыр водопроводных труб для полива.

       Коля рано женился. Вера тоже жила в общежитии. У них родился мальчик, и им выделили комнату. Денег не хватало, и Коля заболел туберкулезом. Его утешал комендант общежития, тоже наш студент: «Что ты переживаешь, подумаешь, туберкулез. У меня отец тоже от туберкулеза умер».

       Мы случайно встретились с Колей через 12 лет после окончания института в читальном зале Московской медицинской библиотеки. Вышли покурить, и эти минуты были необыкновенно радостны. Коля с Верой работали в Тамбове, потом поступили в аспирантуру в Москве, жили в аспирантском общежитии, и там Вера сошлась с каким-то суданцем, а затем уехала с ним. Сын остался в деревне у родителей Веры. Второй раз Коля женился не скоро. И уехал с женой в Монголию, после чего мы потеряли друг друга. Коля защитил диссертацию, стал хорошим терапевтом – способности в этой специальности он проявлял еще в студенческие годы. Интерес к ней, возможно, был связан с другой его болезнью – пороком митрального клапана. Вся наша группа тренировала ухо, выслушивая так называемый хлопающий первый тон его сердца.

 

 

 

       Ауэрбах, эмигрировавший, как и Лунц, из Германии, был ассистентом в одной из терапевтических клиник. Он вел в нашей группе практические занятия. У нас, четверокурсников, уже был опыт, было с кем сравнивать. Он нас восхищал. Как легко и быстро ставил диагнозы! Как интересно говорил о создаваемых по ходу дела индивидуальных планах лечения. Например, его предложение использовать для спасения больной с септическим эндокардитом[1] внутривенное капельное вливание пенициллина. Тогда о таких вещах и не слыхивали.

       Еще сравнительно молодой – ему было 40–45 лет – он успел поработать по три года на кафедрах патофизиологии, патанатомии и фармакологии. Так он выполнял свою программу стать ВРАЧОМ. Ауэрбах считал, что эти предметы являются тремя китами медицины.

       Я очень обязан Ауэрбаху. Во-первых, что встретил его на своем пути. Это было очень нужно – начинающему врачу увидеть и услышать талантливого бескорыстного служителя врачебной науки и практики. Во-вторых, он объяснил мне, что у меня нет порока сердца, – этот диагноз на меня наклеивали с детства, освобождая от всяких нагрузок, чем прилично поуродовали. Ауэрбах благословил меня на занятия физкультурой, и я почувствовал себя полноценным человеком.

 

 

 

       Стипендия у нас была мизерной – 250-300 рублей (в современных деньгах – 25-30[2]) в зависимости от того, на каком ты курсе учился и был ли отличником. Я быстро понял, что отличником быть лучше, и не выпускал из рук эту прибавку. Иногда мне перепадали талоны на ДП (дополнительное питание). По ним мы получали еду в столовой, что напротив консерватории. Давали нам и промтовары: парусиновые туфли, бязь, диагональ. Приятели из общежития меня не забывали, – они в основном занимали профсоюзный Олимп. Получишь, бывало, такой «отрез» и идешь с ним на Сенной (вещевой) рынок. Я быстро усвоил мудрость – продавать нужно первому, кто подходит щупать твой «товар» – потом предлагают меньше. Занятие это меня увлекало. Во мне просыпались два дремлющих корня – корысть и, еще больше, азарт.

       Более стабильным источником дохода была клейка пакетиков для аптек. Работу, естественно, доставляла мама. Заработок выражался в копейках, но вместе получались рубли. Первое свое зимнее пальто я купил на эти деньги.

       Еще один заработок, правда, редкий, мне устроила Лия – жена двоюродного брата Миши Белого. Со мной показывать одежду Саратовского дома моделей ходили Харьковский и Цыганов. Вещи были паршивые, но моральный ущерб компенсировался деньгами. К тому же Лия ставила нам часы не скупясь.

       Пресловутой разгрузкой вагонов я в студенческие годы не занимался. До этого я «дорос» уже будучи СНС (старшим научным сотрудником), когда нас посылали на овощные базы.

 

       Кафедрой заведовала женщина. Оказалось, что среди судебных медиков это первая в мире женщина, ставшая профессором. На вступительной лекции она рассказала такую байку. В Тарту по какому-то поводу собрались профессора мединститута и поспорили о требованиях, которые они предъявляют к выпускникам. Смог ли бы кто-нибудь из них сдать государственные экзамены? Решили проэкзаменовать друг друга. Никто, кроме судебного медика, эту сессию не выдержал. Только ему приходится знать все предметы: анатомию и гистологию, химию и фармакологию, акушерство и гинекологию, терапию и хирургию и т.д.

       Практические занятия вела у нас некая Одесская. Это была на редкость вульгарная женщина, ярко накрашенная и с алкогольным блеском в глазах. Почувствовав явную антипатию, она меня сразу же невзлюбила и на каждом занятии стала повторяла одну и ту же «шутку». Диктуя протокол вскрытия, она «путала» фамилию: «При вскрытии трупа гражданина … Пархомовского… Ах, извините, я ошиблась», – заливалась она омерзительным хохотом. Пару раз группа смеялась вместе с ней, позже она смеялась одна. Наконец Левошин (он был старостой) встал и сказал, что пора кончить с этой шуткой, что ей и пришлось сделать.

       Предмет (мне казалось) вызывает нездоровое любопытство. Многие студенты и студентки с большим интересом рассматривали муляжи и трупы людей, погибших насильственной смертью, изнасилованных. Терпеть не мог этот предмет, хотя понимал, что судебная медицина может увлечь так же, как работа следователя.

 

 

нас привлекала и отталкивала. И больные здесь были не такие, и педагоги отличались своеобразием. Выделялся умный, красивый и элегантный ассистент Гамбург. С именем был старый профессор Кутанин. Он успел побороться за отмену смирительных рубашек. Был одним из первых, кто внедрял трудотерапию. В клинике больные лепили, мастерили, музицировали. Кутанин был дружен со старыми мхатовцами – МХАТ во время войны эвакуировали в Саратов. В клинике висели картины довольно известных художников. Для больных устраивались концерты. Представляя культурную общественность Саратова, Кутанин произносил приветственное слово на гастролях выдающихся мастеров искусств. Но времена уже были другие, и его комплиментарно-метафорные речи было слушать тяжело. Помню, как он долго и нудно мучил арфистку Дулову и весь большой зал консерватории, – прилетевшая самолетом, она-де – посланница и дар небес.

       Не менее интересной фигурой на кафедре был доцент Борис Викторович Рязанцев, на плечах которого лежала вся работа. Он любил нашу группу. Мы часто отклонялись от темы занятий. Так, он однажды рассказал о своей командировке инкогнито в один из городов области, где местный учитель выдвинул свою теорию мироздания. Нужно было выяснить – гений ли он, или больной. Рязанцев под каким-то предлогом остановился у него, и они всю ночь разговаривали. Учитель был столь убедителен, что к утру Борис Викторович оказался не в силах определить, кто из них двоих болен.

       Однажды, говоря о себе, Рязанцев сознался, что перестал считать себя самым умным человеком на свете только в 30 лет. И я ему с самым невинным видом задал вопрос: «Б. В.! Я осознал, что не самый умный в 16 лет. Как это понимать, – мне легче было догадаться, что я не самый умный, или я умнее вас?» Вопрос был оценен и Рязанцевым, и группой.

       Когда через лет 8–9 я попросил его проконсультировать парализованного отца, он пришел в тот же вечер, был очень внимателен, сказал много дельного, а о «компенсации», как было принято называть оплату, и слышать не хотел. Впрочем, так же вели себя и другие институтские преподаватели, к которым я обращался с той же просьбой.

 

 

 

       Узнав от Ауэрбаха, что у меня нет порока сердца, я стал заниматься гимнастикой, ходить на каток, загорать летом, научился плавать. Явно поздоровел. И на 4-м или 5-м курсе увлекся научным доказательством того, что такой образ жизни сокращает частоту ангин, гриппа и простудных заболеваний, которые тогда называли «катар верхних дыхательных путей». Начав с монографии Саркизова-Серазини «Закаливание», я сделал большой литературный обзор (из 123 наименований). Разработал специальную анкету, которую распространил в фельдшерской школе и физкультурном техникуме. Естественно, анализ собранных анкет показал блестящие результаты физической профилактики.

       Материал шел на студенческую научную конференцию. Вначале я прочитал доклад в группе, и ребята поправили некоторые стилистические погрешности и «одессизмы». Пришло время докладывать. Я в волнении выхожу на трибуну. После малоинтересных аудитории «Особенностей ретракции кровяного сгустка у реконвалесцентов дизентерии» и «Вариантов хода запирательной артерии у лиц с врожденным вывихом бедра» меня слушали со вниманием – работа живая, не по подсказке преподавателя; докладывал я с увлечением. К концу доклада напряжение спало, я почувствовал успех. Но тут-то и споткнулся, потеряв бдительность. Когда я подходил к своим, Тамара – первая девушка группы, а может быть, и курса – держась за виски, со смесью ужаса, жалости, кокетства и насмешки воскликнула: «Что же ты сделал, Миша, ты ведь все испортил! Ведь мы тебе говорили: не м?лодежь, а молодéжь».

       Думая сегодня об этой своей работе, задаю себе вопрос: а не наоборот ли – закаляются, загорают и занимаются спортом те молодые люди, которые не подвержены частым простудным заболеваниям?

 

 

       В квартиру, где мне посоветовала остановиться Лия, только зашел. На стене висели фотографии юноши, который погиб на войне. Он был единственным сыном славной пожилой еврейской пары. Я оказался на него похож, и тоска, и даже слезы, с которыми на меня смотрели его родители, выгнали меня вон. Жил я в деревенском доме, типичном для Вольска тех лет. Занимал «зало», предназначенное не для спанья, тем не менее, переполненное клопами. Перед сном я насыпал вокруг своего импровизированного ложа на полу (было жаркое лето) заградительный вал из ДДТ.

       Тихий и закрытый двор-сад компенсировал это неудобство. Там я читал и загорал, когда лень было идти на Волгу.

       Запомнилось знакомство с соседями – парой, в которой почувствовал высоту, мягкость и очарование старой русской интеллигенции. Таких людей я потом встречал только в провинции: в столицах ее остатки, видимо, растворились в новой «приточно-вытяжной» прослойке. На каникулы из какого-то ленинградского вуза приехал их сын. Мы играли в шахматы, ходили на гастрольный спектакль «Мистер Икс». Это был умный и тактичный молодой человек. Он хорошо знал, что и когда нужно сделать и сказать, – мне такое знание не давалось.

       Городок я очень полюбил. Нравилась Волга, гулянья вечером в прибрежном парке, провинциальная неспешность. Интересна была и практика в хирургическом отделении. Мы многое делали самостоятельно – были после 5-го курса! Участвовали в операции пострадавшей от рогов разъяренного быка, с гематомой в промежности величиной с детскую головку. А в одно из дежурств поступила женщина с симптоматикой внутрибрюшного кровотечения. Ей лет 40. Живет одна. Расспрашиваем о возможности внематочной беременности, на что больше всего похожа клиническая картина, но женщина и слышать не хочет – живу одна, и половой связи не было! И согласия на операцию не дает! Наконец давление крови упало настолько, что сознание затуманилось, и отвечать на вопросы перестала. Мы получили право оперировать без согласия больной. По вскрытии брюшины оказалось, что в ее полости около 1,5 литра крови. По нашему (студенческому) предложению – мы ассистировали хирургу – вскипятили столовую ложку и банку, через стерильную салфетку пропустили эту кровь (чтобы не попали сгустки) и перелили больной. Диагноз внематочной беременности был подтвержден. Упорное отрицание объяснялось просто: живет одна в маленьком городе, где все сейчас же могло стать достоянием гласности. Но какая сила! Ей говорят: помрешь, рассказывай все как есть. А она, даже теряя сознание, твердит: «Половой жизнью не жила!» На следующий день была розовой и даже улыбалась на наши шутки, что «задуло ветром».

       Главным врачом, где мы проходили практику, был хирург Орлов. К нему ездили со всего района. Он назначал наркотики направо и налево – «легчало». Помню смерть больного по его вине. Больного всю ночь рвало кровью. Его нужно было срочно оперировать, а Орлов ему – морфий! А утром потребовал от нас, просто вымогал (угрожая, что не подпишет зачет по практике) ложные записи в истории болезни. Дочь Орлова была в нашей группе практикантов. Я не скрывал свое мнение о «папе», а она парировала, что у меня узкая кисть, и я явно непролетарского происхождения.

       Но от Вольска остались хорошие воспоминания. Это было время, когда я еще суетно не спешил и не страдал от того, что не успеваю или не успею. Это было последнее студенческое лето…

 

 

 

       На пятом курсе у меня появились знакомые в среде саратовской интеллигенции. Сестра моей сокурсницы Гали работала в радищевском музее (кажется, самом большом из провинциальных музеев страны), куда я ходил на лекции по искусству. Запомнился ее ляп у картины Брюллова «Всадница»: «…а на балкон выбежала девочка, заслышав цокот копыт своей старшей сестры». По музею Галина сестра водила меня и одного. Большое впечатление произвел ее рассказ о поленовском «Христе в пустыне» – квинтэссенции гуманизма в варианте народничества. Мы долго сидели перед картиной.

       Одна из сокурсниц оказалась дочерью профессора консерватории Радугина и внучкой одного из основателей советской отоларингологии Цытовича. Радугин интересно рассказывал о капустниках МХТа с участием Станиславского и Немировича-Данченко.

       С Радой меня познакомила моя приятельница Ира, довольно заметная, особенно на катке. Рада училась в Ленинграде. К ее приезду на каникулы я был подготовлен восторженными рассказами. Она действительно оказалась прехорошенькой и очень остроумной. «Не напрягая связки», становилась центром любой компании. И что меня окончательно убило, она прилично знала пять языков: скандинавские, древнегерманский и английский. Две-три фразы могла сказать и на моем любимом французском. Бракосочетались мы в Ленинграде в майские праздники 51 года – с этим пришлось поспешить, чтобы Рада получила свободный диплом. Неделю прожили в прекрасной гостинице («Астория» или «Европейская»? – Не помню). Радиным друзьям я понравился, но поразил их провинциальностью и тем, что нашел в Радиной филологической дипломной работе ошибки.

       Ехать со мной в Хабаровский край (куда меня послали после института) Рада отказалась, а я не чувствовал себя вправе тащить ее туда. В Москве я попытался «перераспределиться» на основании того, что Рада – специалист по шведскому языку и на Дальнем Востоке ей делать нечего. Мне предложили работу на внешторговом флоте со стоянкой в Кронштадте. Я отказался: хотел работать врачом, а идти туда означало деквалифицироваться. Во-вторых, было страшно – пребывание за границей накладывало на человека несмываемую печать, и он постоянно был под наблюдением. И стали мы жить в разных городах, проводя вместе лишь отпуска. В 1955 году я, по просьбе Рады, приехал в Ленинград, и мы оформили развод. В том же году Рада вышла замуж за какого-то военного. Знаю, что он был намного старше ее. Детей у Рады не было, она считала, что жить нужно для себя.

 

 

       Отца Рады Павла Кантора – секретаря Донецкого горкома партии – забрали в числе первых и вскоре расстреляли: он был из революционеров, которые полностью отдавали себя работе, а идейных коммунистов Сталин уничтожал в первую очередь. Берту Мироновну осудили как жену «врага народа», и она провела в лагерях 8 лет. Там работала по специальности – врачом-рентгенологом. В тишине и уединении своего кабинета она, умная и молчаливая, располагавшая к откровенности, выслушала не одну исповедь от людей, близких к власти и знавших всю подноготную кампании по ликвидации коммунистов и интеллигенции.

       Рада и ее двоюродная сестра Надя, родителей которой постигла та же участь, несколько лет провели в детдоме, откуда их с трудом забрала одна из теток, оставшихся на свободе, – помогло начало войны и эвакуация детдома. Можно ли строго судить этих детей, которые, выжив, приходили к выводу, что основное в жизни брать, а не давать?

       Берта Мироновна была прекрасным человеком и отличным врачом, отзывчивым и все понимающим. Умерла она в 1975 году. Цветы на ее могилу мне довелось принести только через шесть лет. Памятника на могиле не было.

 

 

       Это не от слова субординация (в смысле подчинения). Субординатурой называли тогда специализацию, которую студент-медик проходил на последнем (12-ом) семестре. Я выбрал отоларингологию – с детства меня мучили болезни горла и носа, и отсюда мой интерес к ним.

       Мы, субординаторы, естественно, рвались к операциям. Нам обычно доверяли место второго ассистента. В этой роли я участвовал при удалении опухоли решетчатого лабиринта (часть околоносовых придаточных пазух носа), проросшей в глазницу. Больной пришлось удалить и глаз. Было тяжко, но я собрался и подавил эмоции и тошноту.

       Но вот мне разрешили самостоятельно сделать тонзиллэктомию (удаление миндалин /гланд/, тогда наиболее частая операция в отоларингологии). Наверное, это была самая трудная из всех тонзиллэктомий, которые я за свою бытность врачом сделал, – больной многократно перенес паратонзиллярные абсцессы (гнойное воспаление в околоминдаликовых тканях), и его миндалины были плотно сращены рубцами с окружающими тканями. Операцию мне сделать удалось, но я замучил больного и взмок от пота. Вдобавок часа через два больной закровил. Моисей Яковлевич Шапиро – тогда он был доцентом кафедры – наложил на кровоточащий сосуд зажим. Когда он взял в руки историю болезни, из нее выпала записка. Прочел и расхохотался: писал отец больного – высокий начальник (кажется, это был главный прокурор Саратова) с просьбой, чтобы больного оперировал профессор… В клинике было общее оживление. Никаких дурных последствий случай не имел.

 

 

 

 

       В палате, больных которой я курировал, лежал мальчик с тяжелым воспалением среднего уха. Он перенес нелегкую операцию вскрытия и чистки сосцевидного отростка – заушной части височной кости, но в послеоперационном периоде воспаление распространилось на скуловой отросток этой кости – вперед от ушной раковины. Нужно было вскрывать образовавшийся нарыв. Я уже знал, что разрезы в этом месте делают так, чтобы не повредить проходящий вблизи лицевой нерв. Нина Федоровна – палатный врач – одобрила мой план, но велела согласовать его с завотделением. Направление разреза, предложенного заведующим, было перпендикулярно по отношению к нашему. Пришлось идти к ассистенту. Ассистент отправил меня к доценту. Доцент предложил вскрыть абсцесс косым разрезом (до него обсуждались горизонтальный и вертикальный). Мы с Ниной Петровной сделали так, как сочли нужным, а у меня впервые появилась тяга к самостоятельной работе – без «дяди» за спиной.

 

 

 

       Заканчивал я институт с отличием, года полтора был старостой студенческого кружка при ЛОР-кафедре, где проводил все свободное время, сделал две научные работы, был комсоргом группы, и, естественно, надеялся остаться при институте в ординатуре. Такие же планы были у моей приятельницы Инны, увлекавшейся рентгенологией. Кафедрой ЛОР руководил М.И.Вольфкович, кафедрой рентгенологии – профессор Шварц. Шефы были с нами откровенны. Мирон Исаакович объяснил мне ситуацию на своем примере. Ведь он был одним из виднейших специалистов страны и его выпихнули из Москвы в Саратов в 1949 году, в разгар очередной черносотенной кампании. А Шварц Инне сказал: если до революции мы знали, что у нас есть процентная норма (до 5%), то теперь и на это надеяться нельзя.

       Место, на которое я рассчитывал, заняла Ярославна Полунина – толковая, энергичная и знающая студентка, мечтавшая о хирургии. Она горько плакала от перспективы стать отоларингологом. Правда, этот вынужденный для нее «брак» оказался успешным – Ярославна стала крупным онкологом в нашей специальности. Не попала в ординатуру и моя приятельница. В том 1951 г. ни одного еврея при институте не оставили.

       На распределение идти было страшно. Разговаривали с нами бесцеремонно. В ответ на слова, что я хочу продолжить научную работу, мне было сказано: вот и поезжайте в Хабаровский край, там есть институт, там и займетесь наукой. Возможности выбора, который представляли многим студентам, мне не дали. Это было жестоко и по отношению к родителям, у которых из троих детей в живых оставался последний. Было страшно и мне, к 23 годам еще не жившему самостоятельно. А Дальний Восток тогда был дальше, чем теперь, и жить тогда было труднее…

 

---