Это был самый черный день из моих студенческих лет, и не только для меня. Нас было двое или трое. Коля Харьковский точно был со мной, когда мы с чистыми тетрадками подошли к больной, которую должны были курировать (нудно-подробно записывать все разделы истории болезни, начиная с дурацких вопросов типа «Каким по счету ребенком вы родились?» и «Отставали ли вы в своем развитии от сверстников?»). «Курируемая» оказалась учительницей, доброй женщиной лет 55. У нее был рак матки с метастазами, и ее положили для паллиативной рентгенотерапии. И об этом она знала. Увидев наши оторопевшие и растерянные лица, больная попыталась нас подбодрить и успокоить, но мы были совершенно убиты. Помню, как мы с Колей гуляли по Саратову в тот вечер и обсуждали свою «ошибку» – были убеждены, что работать врачом не сможем…

 

       Языками я начал увлекаться в 9 классе, прочитав книгу о Шлимане, раскопавшем Трою. Он был не только археологом, но и лингвистом – знал 50 языков и создал свой метод их изучения.

       Вначале я поштудировал самоучитель английского языка начала 30-х годов с вопросами: «Вы член профсоюза?» – «Да, я вступил в профсоюз в 1929 году». «Петр выполняет свою производственную норму?» – «Да, Петр работает хорошо». Позже со мной стала заниматься преподавательница литературы – она была из дворян (о чем мне рассказала по дружбе) и хорошо знала французский. За уроки я расплачивался плодами нашего огорода, которые носил в плетеной корзинке. Идти приходилось через все село, и эта корзинка меня очень смущала. Получал я от Александры Константиновны и другие уроки. Смотрели мы как-то в клубе «Леди Гамильтон». После сцены, где лорд Гамильтон делает предложение будущей жене, которая поглощена своим горем, я прошептал: «Она его даже не слышала!». На что А.К. скептически возразила: «Она очень хорошо слышала». По стечению обстоятельств Александре Константиновне пришлось взяться и за преподавание конституции, но при внеклассных встречах я получал от нее совсем иные сведения о советских законах.

       В институте я посещал все три группы: французского, английского, на котором немного переписывался с одноклассницей, поступившей на английское отделение пединститута, и немецкого, который учил в школе.

       Настоящее увлечение французским началось, когда мне в букинистическом магазине попал в руки «Самоучитель французского языка для взрослых по методе Туссена и Лангеншейдта» издания 1905 года. Для обучения «образцовому стилю» авторы использовали роман Шатобриана (Франсуа-Рене-Огюстъ виконтъ де Шатобриан /1768–1848/), т.е. страшное старье даже для тех лет (1945-49). Тем не менее самоучитель построен так хорошо, что ежедневно занимаясь по нему 1,5–2 года, я уже иногда начинал думать по-французски, стал использовать некоторые слова и выражения при записи лекций.

       Году в 1949-50 я несколько недель занимался французским с сотрудницей библиотеки иностранных языков. Она родилась в Саратове, где у нее была бонна. После эмиграции семья 8 лет жила в Берлине и 16 – в Париже. Они с мужем, в числе прочих наивных эмигрантов, репатриировались и жили под неусыпным контролем сотрудников по работе и эмгебешников, пока их всех по одному не арестовали и не выслали.

       Еще довольно интересная женщина лет сорока, она с мужем снимала комнату в какой-то трущобе, где мы «прошли» тему «квартира». Показывая на доску перед входной дверью, она, смеясь глазами, говорила: «Сэ вестибюль», кровать – «Сэ дортуар» (спальня). И тут же рассказала, как ее отец тренировал свои знания языка. К нему раз в неделю являлся француз, и он с ним, проходя по всей анфиладе комнат, обсуждал то философские, то политические, то научные проблемы, а также новости.

       Рассказывая о том, что ей в поликлинике отказали в больничном листе при температуре 37,3, она говорила, что даже в гитлеровских лагерях при такой температуре освобождали от работы. С улыбкой делилась со мной, что у нее только одна пара чулок. После Парижа к этому привыкнуть было трудно.

       Мария Яковлевна (так ее звали) не вела уроки, она общалась со мной – потом никакой учитель иностранного не мог мне угодить. Часть одного урока она заняла французским текстом танго «Дождь идет…», строчки из которого повторяла, рассказывая, в каких жизненных ситуациях она сталкивалась с этим танго (они были очень романтичными), пела, смеясь и грустя, эту берущую за душу песню.

       Любил я тогда французский самозабвенно. В моем будущем кабинете на одной стене должен был висеть подробный план Парижа, на другой – детальная карта Франции. Приемник должен был быть постоянно включен на радиостанцию этой страны. Хотел знать экономику, систему образования во Франции, читать в подлиннике любимых тогда Ромена Роллана и Анатоля Франса. Достичь мне удалось только последнего, т.е. чтения, если не считать, что я многие годы использовал свои знания языка для научной и реферативной работы.

 

 

 

то есть перерыть его каналами, был составлен нами на бегу из одного конца города в другой, чтобы успеть на очередную лекцию: разбросанность зданий клиник и кафедр института была такой большой, что об этом даже писали в какой-то центральной газете. Мы первые (в числе пяти ведущих медвузов страны) перешли на шестилетнюю программу, и расписание кроили и перекраивали без учета расстояний. Когда начали читать специальные предметы, лекции стали интереснее. На потоке (факультет делился на два потока) занималось около 200 человек, поэтому нужно было не только успеть на лекцию, но и занять места в первых рядах. Я научился вскакивать на трамвай и автобус на ходу (как и соскакивать) – закрывающихся дверей тогда еще не было. Заняв места в аудитории, мы выходили покурить и «не обращали внимание» на реплики прибывавших за нами: «А они уже здесь!»

       Вначале подтягивались ребята, увлеченные медициной. Среди них выделялся Чернышов – сын профессора-хирурга, клиника которого была его вторым домом со школьных лет. Молва утверждала, что свою первую аппендэктомию он сделал еще на первом курсе. Николай ходил со следами обработки рук йодом и с красными веками – он часто недосыпал. Процессия завершалась прослойкой инертных студентов, посещающих лекции только из страха лишиться стипендии, – лекции были обязательны.

       Перед занятиями, между лекциями и после них в вестибюле и на лестницах, звучали непривычные звуки, издаваемые нашими джазистами. Они помогали себе руками, тазом и другими частями тела. Гимнами веселости стали песенки «Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я и сам» и «Бог создал институты», где первыми студентами были Адам и Ева. Заводилы – руководитель институтского джаза Сумароков, который еще на одном из первых курсов обещал: «Я в медицину войду через трубу» (он на ней солировал), и Кошелев, стройный, красивый и наглый, как д’Артаньян, – были оставлены при кафедре хирургии. Про Кошелева рассказывали, что когда он уже работал в клинике, одна из его многочисленных поклонниц просимулировала аппендицит, чтобы ее прооперировал «сам» Кошелев. На свой аппендикс она его и «подцепила» – он женился на ней.

 

 

       Чаще всего я совершал «кроссы» с Малышевым. Кроме скорости ходьбы нас объединяло увлечение микробиологией. Но упорный и не дававший драматического эффекта труд на этой кафедре – не для молодого нетерпеливого человека, и Малышев вскоре «заболел» хирургией. Ей он был верен до последнего курса, но… остался на кафедре терапии. Этой специальностью в основном занимаются женщины, и в ней легче выдвинуться – так мне объяснил Малышев свое решение, когда мы с ним случайно встретились лет через 7-8. Он действительно начал расти, но спился (не потому ли, что изменил самому себе?). А пить ему было нельзя, – он страдал заболеванием почек.

       В какой-то степени мы соревновались, и не только в быстрой ходьбе. На выпускном вечере Малышев пустился в самозабвенный пляс, крикнув мне с победным торжеством: а вот ты так не можешь! (Я, действительно, так не мог и почувствовал свою ущербность.) Его, видно, больно задела моя победа в схватке с микробами (речь идет о завершении моей работы по микробиологии, о чем ниже), и он показал класс в присядке.

 

 

       Одним из запомнившихся лекторов был старый и очень знаменитый хирург Миротворцев, по слухам, какое-то время бывший лейб-медиком в царской ставке. У него уже появились явные признаки склероза мозга, но в наших глазах это не оправдывало его приверженность операции перевязки бедренных вен. Ее придумали для улучшения кровоснабжения ног при так называемой перемежающейся хромоте – заболевании, связанном с уменьшением просвета артерий. Не буду вдаваться в теоретические рассуждения, приведу лишь такую параллель: будет ли лучше поступать вода по водопроводу, если уменьшить диаметр трубы, сливающей ее в канализацию? Вообще-то у некоторых больных такая любимая Миротворцевым операция давала небольшой временный эффект. Но это вполне можно объяснить тем, что каждое не слишком тяжелое хирургическое вмешательство стимулирует организм. (Подобно эффекту модного в прежние века кровопускания – потеря крови стимулирует кроветворение.)

       С такими механистическими принципами подхода к операциям приходилось встречаться мне уже будучи врачом. Например, каким-то австрийским отохирургом был внедрен метод лечения приступов головокружения вскрытием среднего уха и помещением в одну из его полостей кристалла соли. При этом взрослый дядя не понимал, что кристалл там растворяется в течение часа, а если эффект и возникает, то в связи с хирургической травмой и изменением после нее кровообращения и иннервации уха – ведь при каждой операции часть сосудов и нервов повреждаются. Мною это и было доказано: я получал такое же прекращение головокружений после вскрытия среднего уха без оставления в нем кристаллика соли.

 

 

       Самым большим моим другом в студенческие годы был Лева Гитерман. Приехал он из Умани. Под впечатлением расправы, учиненной над его родителями-коммунистами (не современными нам членами партии, для которых это членство играло роль кормушки, а убежденными коммунистами), он поставил перед собой цель – стать подлецом. Иначе, считал Лева, жить теперь нельзя. «Большая дружба» была, по-видимому, односторонней. В одну из последних ссор, а ссорились мы часто, он объяснил, что сохраняет со мной отношения, так как ему, студенту общежития, нужно иметь знакомый семейный дом, и изложил какие-то другие выгоды сохранения отношения со мной. Была ли это правда, или он тоже был привязан ко мне, трудно сказать: Левка умел мистифицировать и разыгрывать. Так, однажды он изложил мне легенду, что его вызывают в Москву на съемки фильма по написанному им сценарию. Тут же по дороге на почту, где он должен был получить «аванс» (на самом деле это был перевод от старшего брата, который ему заменял родителей) Лева за пять минут сочинил и рассказал содержание сценария, причем такого захватывающего, щемящего и умного, что Москва, мне сразу стало ясно, отказаться не смогла.

       В качестве друга Лева был в курсе моего первого «романа». Она была женой портного, у которого шили некоторые наши ребята. И вот как-то на практических занятиях по гистологии, когда было душно, жарко, лениво и скучно, Лева начинает рассказывать группе девочек, что он был у портного и вдруг увидел ребеночка в очках. И глядя на меня, описывает мои остальные особые приметы. Мои «Молчи!» и «Дам в морду!» его только подхлестывают. И я его ударил. Нас разняли. Через час Лева подошел ко мне и назначил встречу вечером. Злость моя уже полностью прошла. К тому же его рассказ и пощечина, которую я ему отвесил, подняли меня в глазах девочек группы и, соответственно, мое настроение. «А завещание мне писать?», – весело спросил я.

       На встречу явились в одно время. Прогулял он меня квартала два-три, ища подходящее место. Мне смешно. Пою: «Что день грядущий мне готовит?». Разбил он мне в какой-то подворотне очки и расцарапал лицо. Драться мы оба не умели, но «фонарь» у него под глазом держался дольше, чем ссадины на моем лице. На следующий день Левка на занятия не пришел, а я чувствовал себя героем. К тому же, когда меня вызвали на занятиях по микробиологии, я, прочитав у сокурсницы тетрадку, все ответил. А на вопрос преподавателя – доцента Акимова – «Что с вами?» сдержано ответил: «Автомобильная авария». Больше мы с Левой не разговаривали. Через несколько лет после окончания института я узнал, что Гитерман стал заведовать хирургическим отделением туберкулезной больницы Липецка.

 

 

 

       В Саратове у нас было три места жительства, если не считать квартиру тети Розы, куда мы заехали и в которой прожили месяц, пока нам не удалось снять первую резиденцию. Занимали мы «запроходную» комнату в ветхом деревянном доме.

       Хозяйкой нашей была Клава – еще сравнительно молодая женщина с двумя детьми: первый был от мужа, ушедшего на фронт, второй – от живущего с ней Федора, кстати, неплохого мужика. В конце 45-го или начале 46 приехал демобилизованный муж, и Федя бежал через окно. Это была трагедия, а не анекдот: Клава с Федором были хорошей парой. Муж начал с побоев и возвращался к ним после каждой выпивки: наверное, невозможно полностью простить и забыть такую измену.

       Из тамошней жизни запомнился эпизод: просыпаюсь как-то ночью от скрежета по стеклу и понимаю – воры. (Тогда в большой силе была бандитская шайка «Черная кошка». Мусе, мужу тети Розы, работавшему замдиректора номерного завода, даже выдали ружье.) Я закричал, чтобы напугать воров, а утром выяснилось, что в окно скреблась кошка, которую забыли впустить в дом.

       Года через 1,5-2 папе выделили «площадь» на работе. Это было производственное помещение. В моих сохранившихся французских сочинениях есть его описание: «Я живу на ул. Челюскинцев, 52. У нас только одна комната, притом очень узкая. Зато высота ее 5 метров. Когда разговор касается вечной проблемы жилплощади, мой отец любит говорить, вздыхая, что единственная его мечта – это положить нашу комнату на одну из ее боковых стен…» Дальше описаны сложности, возникающие, когда в процессе утренней гимнастики я расставляю руки в стороны.

       С этой квартирой связана моя первая акушерская практика. В прихожей неистово металась и вопила рожающая кошка. И я вскрыл торчащий из влагалища околоплодный пузырь (естественно, стерилизованными ножницами!).

       Самым знаменитым был наш третий дом. Он представлял собой газораспределительную будку, в которую нас вселили вместе с Зиной и ее кошками. Зина – это папина сотрудница, подсобная рабочая, дебильная и безграмотная. Большую часть зарплаты она отдавала церкви, остальное тратила на пирожки и пирожные, которыми кормила кошек. Будку разделили на 10-метровую комнату и прихожую, с газовой плитой, кухонным столиком и зининым сундуком, на котором она спала с кошкой-фавориткой. Когда мама показала очередной жилищной комиссии, как живет Зина, высокая комиссия напоминала, что в эпоху диктатуры пролетариата Зина как представитель рабочего класса имеет больше прав на комнату, которую занимаем мы втроем.

      

Помимо прочих «удобств» (туалет во дворе), текло с крыши, и мне ее пришлось покрывать толем. Работа оказалась трудной – крыша была крутая, тем больше гордости я испытывал, справившись с этим рабоче-крестьянским трудом.

       Будка наша находилась на тихой улице Вольской. Тихим и заросшим травой был дворик. Только изредка, в религиозные праздники, из соседнего дома звучал хор службы – там был «божий дом» баптистов.

 

 

 

       Первые годы института – теоретические – единственной специальностью, которая меня увлекла, стала микробиология. Я еще не остыл после захватывающего прочтения в подростковом возрасте «Стоит ли им жить?» и «Охотники за микробами» Поля де Крюи. С первых же дней занятий по микробиологии я поступил в кружок и взял тему. Она называлась «Антагонистические свойства сенной палочки» и шла в ногу с бурно развивавшейся наукой об антибиотиках. В то время во французской печати появились сообщения о создании антибиотика субтилина – сенная палочка по латыни Bacilus subtilis. Кафедра микробиологии находилась рядом с Крытым рынком, около которого всегда стояли возы с сеном, так что насобирать 30 образцов этого исходного продукта не составило труда. Сено я помещал в пробирки с бульоном и ставил их в термостат. Бульон платиновой петлей высевался на чашки Петри с агаром – на нем растут микробы. Там же в термостате на агаре вырастали штаммы (образцы) сенной палочки. Затем серией опытов проверялись биохимические свойства каждого штамма. Это делалось так: каждый штамм сенной палочки платиновой петлей наносился на сплошной посев патогенных бактерий – дифтерии, тифа, паратифа, дизентерии. Об антагонистических свойствах судили по ширине зоны подавления роста бактерий. Сделал я более 500 опытов. И выдохся. Это была очень кропотливая работа, требовавшая много времени и сил. Требовалась также большая тонкость работы пальцев. И хотя руки у меня были неплохие, кое-что мне давалось с трудом. Например, я никак не мог овладеть методикой приготовления препарата «висячая капля» и давил ценные предметные стекла. Утешало меня то, что я был единственный, кто довел работу до конца. Даже Малышев, пришедший на кафедру, как и я, от Поля де Крюи, отличник и умница, бросил свою работу неоконченной.

       Сделав работу, я доложил ее на студенческой конференции и на этом с кафедрой микробиологии расстался – началось увлечение клиническими дисциплинами. Встречая меня, зав кафедрой проф. Шеришорина очень просила дать ей мой материал для публикации (работа, как я позже понял, этого вполне стоила), но я тогда не поверил ей. По-видимому, сыграли роль и мое невежество, и недостаточно развитое тщеславие.

       Эта работа, как и второй студенческий опус, для которого я проштудировал более 120 источников, очень мне пригодились – когда я позже стал заниматься наукой, уже не чувствовал себя в ней новичком.