Хрусталь не люблю. Предпочитаю цветное стекло. Особенно дороги мне эти шесть бокалов. Они простой формы, с толстым дном и золотой каймой сверху. На бокалах изображен негритянский джаз: на белом бокале – ударник, на розовом – гитарист, на зеленом – виолончелист, на голубом – тромбонист; на бокалах синего и болотного цвета – саксофонист и трубач.

       Это было в 1973 г. Ко мне обратилась сотрудница – кардиолог с просьбой проконсультировать ее родственника, приехавшего из Одессы. Марк пришел в точно назначенное время, оказался очень лаконичным, деловитым, быстро схватывал еще не до конца высказанную мысль.

       Дело заключалось вот в чем. В семье этого молодого инженера около года назад родилась дочь. Вскоре родители обнаружили, что она не реагирует на звуки. Врачи подтвердили диагноз глухоты. Лучшие специалисты города высказались об отсутствии надежды на восстановление слуха. А с этим отец не мог и не хотел примириться. Он начал действовать в двух направлениях: ежедневно занимался с ребенком, развивая ее умственно и физически, а также наводил справки о возможности ее квалифицированного обследования и реабилитации слуха. Отец побывал в трех НИИ по отоларингологии: киевском, московском и ленинградском, где в откровенных беседах ему дали понять, что он в основном должен рассчитывать на собственные силы.

Я рассказал Марку о самом передовом Центре по реабилитации слуха и речи, созданном проф. Губерина в Загребе. Свои статьи Губерина публиковал на французском печати, а мне приходилось реферировать их для ВИНИТИ. Основной принцип так называемой верботональной системы Губерина заключался в том, что для каждого слабослышащего создают свое оптимальное «слуховое поле», опираясь на «островки слуха», которые обычно есть даже у глухих. В каждое ухо слабослышащего звуки поступают через индивидуально созданную систему акустической аппаратуры из звуковых фильтров и усилителей. В Центре обучаются дети из разных стран, в том числе из Советского Союза. С детьми работают воспитатели, дефектологи, сурдопедагоги, преподаватели родного и иностранных языков, фонетической ритмики, музыкальной стимуляции, педиатры, отоларингологи, психологи. А когда мой обзор работ Центра появился в нашей печати (№4 «Журнала ушных, носовых и горловых болезней» за 1973 г.), оттиск обзора я передал Марку через ту же родственницу.

      Отец, заручившись полученной от меня информацией, начал добиваться направления в Загреб. И всюду, куда он ни обращался, – в Одессе, Киеве и Москве, – натыкался на сопротивление и равнодушие. Писал он и на 25-й съезд, и в ЦК, и в Красный Крест, пытался вызвать сочувствие Терешковой. Обивал пороги, ждал и вновь просил. Об обстоятельствах дела узнал родственник со стороны жены, ветеран войны, полковник, который, как оказалось, участвовал в освобождении Белграда и был за это награжден. Ветеран поехал в Москву и обратился в посольство СФРЮ. Там его очень тепло приняли и дали официальное письмо, гарантирующее прием девочки в Загребский центр реабилитации слуха и речи вне очереди!

       А вот строчки из письма Марка: «…А сколько ушло нервов при оформлении документов на отъезд уже после получения заветного разрешения минздрава СССР и вызова Белграда, когда наша поездка несколько раз держалась, что называется, на волоске! И вот в начале сентября 1977 года моя дочь в сопровождении жены уехала на лечение. Девочке было 3,5 года… Сейчас уже 3-й учебный год их пребывания в Загребе. Что можно сказать о результатах? В отношении слуха – 0. Степень ее глухоты столь велика, что их аппаратура и методики – бессильны… Что касается восприятия речи и интеллектуального развития, то результаты поразительны (так утверждает их специалист). Она уже очень много говорит, еще больше – пытается. Много воспринимает по артикуляции губ. Читает и пишет как обычный ребенок 6 лет. По тестовым проверкам, интеллект выше нормального возрастного. Конечно, большим подспорьем была подготовка, проводимая с годовалого возраста…»

       Позже Марк, будучи в Москве, заехал ко мне и рассказал о новых успехах дочки – она уже читает стихи наизусть. В знак благодарности Марк подарил мне эти бокалы, привезенные из Загреба.

Очень они мне нравятся.

 

 

 

       Как-то в отделение позвонили и попросили быть на месте – ко мне поднимается главврач Юлия Степановна с третьим секретарем райкома партии Тушино. Вскоре они появились. Величественная и спокойная Юлия Степановна не торопилась (как потом выяснилось, она терпеть не могла Раису Гавриловну). Последняя передвигалась с трудом. Лицо у нее было почти синее, дыхание – резко затруднено, со свистом. С первых же слов – чистый голос при «сдавленной» речи – стало ясно, что у верховного жреца здравоохранения и культуры района спазм голосовых складок (ларингоспазм). Я быстро и сильно сжал пальцами нос больной, и дыхание сразу же восстановилось. Так, с «носопожатия» мы и познакомились.

       Впечатление Р.Г. производила неприятное. Глаза ее горели недоброжелательством и недоверием. Позже Юлия Степановна подтвердила, что эта ткачиха без образования, выдвинувшаяся на какой-то общественной работе, человеческими качествами не блещет.

Через несколько месяцев Р.Г. заболела воспалением среднего уха, и меня на райкомовской машине отвезли к ней. Жила она в какой-то изолированной части города с запутанным въездом в районе ул. Алабяна. Для входа в подъезд нужно было вести переговоры через специальное устройство, и от голоса стражника становилось не по себе. Тем не менее дверь с металлическим лязгом открылась, мы с медсестрой поднялись по лестнице и вошли в квартиру. Вестибюль был площадью метров 20–30, и в нем кругами катался принц крови. О необъятности квартиры и не говорю.

Делая назначения, я контролировал себя, понимая, что Р.Г. проверит мое мнение в ведомственной поликлинике. Догадаться, что больная будет консультироваться по поводу банального и быстро проходившего отита еще с одним из ведущих профессоров НИИ уха, горла и носа, я не мог. Но через несколько дней мне устно в дружеской форме были переданы некоторые коррективы лечения именно оттуда. А, может быть, позвонивший мне проф. Радугин совмещал в этой поликлинике?

       Знакомство с Р.Г. совпало с кульминацией моего роста. Ежегодно публиковалось 4–6 моих статей. Я защитил кандидатскую, и хотя она была направлена к «черному» рецензенту, ВАК ее утвердил. Я стал главным специалистом района, и в этом качестве мне удалось открыть аудиометрический кабинет и ингаляторий. И в нашей среде скептиков я начал утверждать, что в СС (так я называл Советский Союз) всего можно добиться, все можно сделать.

       Тогда я носился с идеей «окультурить» Тушино. После переговоров с городскими и районными культурными и архитектурными организациями я написал нижеследующее обращение, которые согласились подписать члены месткома профсоюза (партийная организация побоялась проявлять инициативу). Дальше, я считал, все будет легче – ведь у меня такое мощное знакомство!

 

 

 

 

       Дозвониться к Р.Г. было непросто. Кто ее спрашивает? По какому вопросу? Позвоните позже! Позвоните завтра! По-видимому, ее охраняли от возможной телефонной диверсии. Наконец (к этому времени уверенности у меня поубавилось – со мной явно говорить не хотели) удалось связаться с самой Р.Г. Разговаривала она со мной невнятно и закончила разговор предложением обратиться к ее инструктору (помощнику)… Ей эта затея была не нужна. А мне было так горько хоронить свою очередную мечту!

       В 1983 г. лицо могильщиков этой мечты стало еще яснее. В больнице МПС, что в Тушинском районе, разразился скандал – там длительно «лечился» в отдельной палате со свободным выходом крупный преступник. И его в больницу устраивала и с ним вместе посещала злачные места глава культурной жизни Тушина – та самая Раиса Гавриловна. Ее сняли. Позже стало известно, что она работает в Моссовете…

 

 

 

       В году 1970 в ведущих клиниках Союза начали лечить тугоухость при отосклерозе хирургическим путем, разработанным Розеном, Портманом, Ши. Появились операционные микроскопы, началась эра микрохирургии уха.

       В клинике ЦИУ врачей я овладел этими вмешательствами и вскоре «выбил» операционный микроскоп. Вначале это был отечественный и очень слабый, позже бухгалтерия завода раскошелилась на дорогой цейсовский, и с его помощью я помог немалому количеству больных.

       Собственно орган слуха (не ушная раковина и не среднее ухо, которые служат для усиления и доставки звука) – улитка – заключена в костную капсулу с двумя окнами. Одно из них закрыто мембраной, второе – слуховой косточкой, так называемым стременем, которое двигается в окне как сустав и таким образом передает в улитку звуковые волны. При отосклерозе нарушается подвижность стремени и, следовательно, «передача окон». Операция заключается в полном или частичном удалении стремени (его диаметр до 4 мм), вместо которого чаще всего устанавливают тефлоновый протез. Операции этого типа очень эффектны – слух восстанавливается на операционном столе.

       Дифференциальный диагноз между отосклерозом и поражением слухового нерва прост: при первом нарушается звукопроведение, то есть восприятие низких звуков, и тогда слуховой аппарат устанавливают на кость – за ушной раковиной (обычно в дужке очков). Поражение нерва сопровождается нарушением восприятия высоких звуков, и у таких больных аппарат вставляют в слуховой проход – высокие звуки поступают через воздух.

       Но бывают случаи отосклероза (так называемая кохлеарная форма), при которых нарушается восприятие и низких и высоких частот. Им операция помогает. С другой стороны, встречаются случаи заболевания слуховых нервов с такими же нарушениями. Тогда операционная травма может только ухудшить слух. Решать вопрос об операции при этих формах тугоухости ой как не просто. Для уточнения места поражения пользуются особыми, так называемыми надпороговыми тестами, которыми тогда далеко не все владели.

       Сохранилась запись демонстрации врачам МСЧ двух больных с кохлеарной формой отосклероза, у которых много лет назад ошибочно диагностировали поражение слуховых нервов. Лечение, как обычно при этом заболевании, не помогало. После уточнения диагноза я решился на операцию, и у обоих больных слух улучшился. Значит, мы правильно взвесили показания к операции и все «за» и «против». Аудитория с интересом посмотрела крошечные протезы стремени и выслушала «показания» оперированных.

 

 

       Наталья Ильинична, очень милая 36-летняя женщина, поступила к нам в отделение для подслизистой резекции перегородки носа. Последняя была резко искривлена, и носовое дыхание практически отсутствовало. Имеющаяся у нее четырехмесячная беременность не служила противопоказанием к операции. Естественно было позаботиться о здоровье матери, подготовить ее к родам и нелегкому периоду материнства. Муж – летчик, моложе ее на несколько лет, часто находился в отъездах. Ребенка ждали уже 6 лет, короче – он был нужен.

       Операция прошла хорошо и быстро, но для тампонады носа ни в перевязочной, ни в операционной не оказалось стерильного вазелинового масла, которое я предпочитал, и мы пропитали тампоны синтомициновой эмульсией. И хотя в анамнезе у больной аллергии не было, сделал я это скрепя сердце: Наталья Ильинична страдала вазомоторным насморком, заболеванием, близким к аллергии, а синтомицин среди препаратов, вызывающих аллергические реакции, занимает не последнее место.

       Через несколько часов пращевидные повязки, накладываемые на нос, пришлось часто менять – они пропитывались обильными выделениями. А к утру нос и верхняя губа отекли, а кожа лица и шеи покрылась крапивницей. Мы срочно извлекли тампоны и продлили лечение, назначенное дежурным врачом – димедролом и хлористым кальцием. После двух внутривенных вливаний реакция на синтомицин почти полностью прекратилась. Что бы нам тогда остановиться! Но на вопрос сестры, продлить ли кальций, я ответил: – Сделаем еще одно вливание: хлористый кальций для плода безвреден. Лучше отменим димедрол.

       И надо же было так случиться, что при третьей инъекции кальций попал под кожу (мимо вены) и привел к грубой патологии, включая парез локтевого нерва. Конечно, были приняты все меры: обкалывание новокаином, компрессы, витамины и пр. и т.д., но мизинец и безымянный палиц почти перестали двигаться.

       Две недели лечения (включая физиотерапию) не дали эффекта, и мы собрали консилиум. Невропатолог, терапевт и гинеколог пришли к выводу, что лечить больную придется долго, что может неблагоприятно повлиять на плод; прогноз в отношении восстановления движений в руке неясен, а молодой матери нужны здоровые руки. Необходим аборт.

       Восстановили носовое дыхание, но какой ценой!

       Сестра, которая ввела кальций мимо вены, получила выговор; сестер, виновных в отсутствии стерильного вазелина в отделении, отчитали. А я получил очень чувствительный удар по своей врачебной и хирургической самоуверенности.

 

 

 

       С Львом Ильичем я вначале познакомился по его журнальным публикациям. Они отличались тщательностью, добросовестностью и отличным языком, характерным для специалистов старшего поколения, учившихся еще в гимназиях. Он служил в армии с начала войны по 1959 год, в том числе исполнял обязанности начальника Московского гарнизонного военного госпиталя и его ЛОР-отделения. Многие работы Л.И. касались контузионных отитов, с трудностями лечения которых мы сталкивались в течение десятилетий после войны – разрывы барабанных перепонок при контузиях приводили к инфицированию среднего уха, и такой отит почти не поддавался лечению. А публикуемые Прессманом обзоры иностранной литературы могли служить образцом для работающих в таком жанре.

       Выйдя на пенсию и живя в Тушино, Прессман предложил свои услуги нам. Юлия Степановна сопротивлялась, и мне с трудом удалось устроить его на полставки в поликлинику МСЧ. Проработал Лев Ильич немногим более 2 лет. Работал он серьезно. Я с удовольствием читал его полновесные записи ровным разборчивым почерком в амбулаторных карточках. Мы отметили 70-летие Льва Ильича, подарили ему входивший тогда в моду транзистор.

Вскоре Прессман скоропостижно скончался.

       За несколько дней до этого он пришел получать зарплату, но его в ведомости не оказалось. Лев Ильич начал выяснять. Бухгалтер направила его к Юлии Степановне, а та – к главному бухгалтеру. И бухгалтер сообщила ему, что полставки, которые он занимал, перевели в другое отделение…

       Лев Ильич очень любил работу, готов был работать бесплатно, работал безукоризненно, и, видимо, не смог перенести такую хамскую форму увольнения.

 

 

 

       Один из отпусков мы с Реной проводили в поездке на теплоходе по Волге. Поездка удалась. Погода была превосходной. Настроение хорошее. По мере продвижения на юг становилось все теплее, все ярче светило солнце. В Астрахани белые кремлевские башни совсем нас ослепили. В киоске около кремля мы купили входившие тогда в моду темные очки-консервы. Минут через 15 после того, как я их надел, у меня появились сильные боли в левой половине лица. Вначале я мужественно поддерживал разговор о понравившемся нам Астраханском кремле, но вскоре мысли мои полностью завертелись вокруг постигшей меня неприятности, да еще вдалеке от дома! Вспомнил, что в студенческие годы у меня была невралгия тройничного нерва, но боли были только в верхней челюсти. «Пожилой» физиотерапевт – ему было лет 30 – поразил меня тем, что моментально определил сторону поражения (что, как я потом узнал, было нетрудно, так как при невралгии может измениться цвет кожи) и «догадался» предсказать мне рецидивы (что вряд ли было необходимо).

       Боли нарастали, и мы направились на поиски анальгина. В аптеке боли стихли. Вышли на улицу – они возобновились. Вернулись на теплоход, и стало совсем хорошо. Заподозрив давление оправы, я провел «эксперимент», и мое предположение подтвердилось.

Используя этот свой жизненный опыт, я потом не раз «излечивал» таких «больных». Вот один из подобных случаев.

       – Доктор, уже давно у меня какая-то странная боль в правом ухе, она распространяется на зубы, глаз и висок. К вечеру усиливается, утром полегче.

       – Вы давно носите эти очки?

       – Вообще постоянно ношу очки лет шесть, а эту оправу мне достали месяца два назад.

       – Слух не снизился?

       – Нет… – задумчиво говорит больная, – но при телефонных разговорах я пользуюсь левым ухом: к правому уху прикладывать трубку больно.

Как я и предполагал, ЛОР-органы при осмотре оказались в норме. Точки выхода из черепа затылочного и тройничного нервов были болезненны. Увидев, что дужки оправы плотно прилегают в коже, советую их отогнуть. Через пару дней больная заглядывает в дверь: «Доктор! Большое спасибо! У меня все прошло, как только я поменяла очки».

 

 

 

       Санитарок и уборщиц у нас было принято величать по имени и отчеству, но Ефросинью Федоровну мы все так называли. Это была маленькая подвижная женщина, тихая и незаметная «в мирное время», но шумно и бурно возмущавшаяся всякой несправедливостью. Убиралась (другой глагол к ней не подходит) тетя Фрося споро и чисто, иногда что-то напевая себе под нос. Ко всем нам и больным относилась участливо, и все мы ее очень любили. Особенная дружба была у тети Фроси с Галей Маленькой – палатной медсестрой (в отличие от Галины Федоровны – старшей в отделении). Они часто во время работы обнимались и целовались. Галя делилась с тетей Фросей своими важными делами (она была невестой), а та ее наставляла, а при случае – журила.

       Периодически наши заводские больные сманивали тетю Фросю: «Что тебе здесь за 60 рублей копаться в грязи, иди к нам – и работа чище, и зарплата выше». Когда тетя Фрося начинала колебаться, мы всем коллективом наваливались на нее с просьбами и уговорами остаться. А с деньгами было, конечно, трудно: на свои гроши она воспитывала племянника.

       В году 1975 возникла новая должность – младшая медсестра – с пятирублевой прибавкой к зарплате. На эту должность переводили санитарок, прослушавших курс лекций по медицине. Читали мы их санитаркам утром. Приходили нас слушать только те, которые дежурили ночью – не из дому же ехать! И наши старушки-студентки под голос лектора обычно дремали в удобных креслах конференц-зала. Тетя Фрося посещала все лекции – она работала ежедневно. Ходила, потому, что нельзя было не уважить врачей-лекторов, да и 5-рублевая добавка к зарплате на улице не валяется.

Кончились наши курсы младших сестер, нянечкам раздали удостоверения, поздравили их, а для нашей тети Фроси – ничего нет. Оказалось, что уборщиц переводить на должность младших медсестер не положено. Как же она, бедная наша голубушка, обижалась! И опять собралась уходить. Но и отделение оставлять без уборщицы ей было совестно, – ведь уборные убирать никто не хочет.

       И зачастил я к Юлии Степановне. А она была из тех главврачей, которые, если и одарят своим вельможным повелением кого-нибудь, то уж кровушки попьют. Так что побегать, да попросить, поубеждать, погорячиться и понервничать пришлось! Зато выбил. Ну и рада же была тетя Фрося! И, наверное, не только деньгам и званию (хотя то и другое было приятно), а вниманию к себе. И потом еще года два (до моего ухода из МСЧ) проработала в нашем отделении.

 

 

 

       «Михаил Аронович! Посмотрите моего больного с ларингитом – уже два месяца хрипит, и ничего ему не помогает. Может быть, это профессиональное – он работает со стекловолокном».

       Якову Семеновичу 46 лет, он техник. Руки рабочие – кожа утолщена, видны следы свежих и заживших ссадин. Держится с чувством собственного достоинства, как это часто бывает у людей физического труда высокой квалификации. Вызывает симпатию и уважение. Видно, что несколько обеспокоен – не всех показывают заведующему отделением. При осмотре гортани обнаруживался неровный и утолщенный край правой голосовой складки в ее средней трети. Я.С. не курил, что несколько успокаивало: рак гортани у некурящих – редкое явление. Тем не менее больной вызывал тревогу, и мы предложили госпитализацию. Пораженный участок удалось убрать в пределах здоровых тканей без особой травмы голосовой складки. Прошло 5 дней. Иду мыться на очередную операцию. «Михаил Аронович, вас к телефону Владимир Михайлович!» Это наш патологоанатом, человек очень грамотный, но любящий поговорить. Прошу старшую сестру взять трубку. «Михаил Аронович занят, что ему передать?» – «Передайте, что буду ждать, пока он освободится». Иду к телефону: «Доброе утро, Владимир Михайлович!» – «Должен Вас огорчить – у вашего гортанного больного типичный рак». – «Н-да… Спасибо, Владимир Михайлович!»

       Гортань у Я.С. к тому времени нормализовалась, восстановился голос. Больной весел, рвется домой. «Я.С., – обращаюсь к нему, – анализ оказался несколько хуже, чем мы предполагали, – в удаленном кусочке есть клетки, указывающие на возможность перехода воспаления в опухоль. На всякий случай, мне кажется, следует провести профилактическое облучение. Мы вас направим на консультацию к онкологам. Может быть, они сочтут, что не надо – в гортани сейчас у вас ничего нет, и вы практически здоровы». Я.С. держался стойко, ровно. Панике поддалась жена. Она добилась консультации виднейшего в те годы ЛОР-онколога Погосова. Я очень боялся этой консультации: Погосов был прекрасным хирургом, а лучевую терапию не любил. А лучевая терапия при раке голосовой складки 1-й стадии (что было у нашего больного) дает выздоровление у 74–96% больных даже без предварительного удаления опухоли. Опасения оказались напрасными, – Погосов одобрил нашу тактику, и больной прошел курс облучения.

       К этому времени Я.С. достаточно насмотрелся на больных с запущенным раком гортани, – многие из них уже ходили с трубочкой в трахее, – и аккуратно являлся для контроля в назначенное время. Его посещения к концу третьего года раз в полгода превратились в приятельские встречи. Пока Я.С. усаживался, пока я пальпировал гортань и шею, мы говорили о здоровье его жены (ей удалили зоб), о пиорее, которой страдал Я.С., перекидывались ничего не значащими фразами.

       В один из таких осмотров я наткнулся на увеличенный, с крупную горошину, узел в группе передне-шейных лимфатических узлов. Подумал – это, наверняка от инфекции в деснах. И вновь отпустил больного на полгода. Но вечером, засыпая, вспомнил о Я.С.: «А если это метастаз?». Больного надо было найти, но за это время Я.С., по нашему настоянию, перешел на работу, не связанную с вредностью, и переехал. Текучка отодвигала это благое решение. Прошло пару недель. Мы вместе с Саррой Самуиловной Геллер приехали поздравить Инну Яковлевну – нашу бывшую сотрудницу по 4-й Градской – с 55-летием. Инна, наделенная большим интересом к жизни, искусству, людям, не только не была огорчена выходом на пенсию, но радовалась своему «дню независимости», возможности отдохнуть, поездить, больше увидеть и услышать. Вечер, особенно застолье, проходили весело и непринужденно. Встав из-за стола, гости разбились на группы. Я разговорился с Саррой Самуиловной и рассказал ей о Я.С. «Миша, – убежденно сказала она, – больного надо найти. Во-первых, это действительно может быть метастаз, а во-вторых, вы не успокоитесь, пока это не сделаете. Так бывает: во время приема ты спокоен. А потом приходит тревога о больном, причем не всегда можешь объяснить, почему. Прежде, когда еще не было диспансеризации, я приучила себя всех тревожных больных записывать в специальную книжечку, и вам советую завести такую».

       Найти адрес Я.С. оказалось не так сложно. После получения моей открытки он быстро явился. За эти недели он подлечил десны, и лимфатический узел, к нашему обоюдному удовольствию, исчез. Правда, жена снова запаниковала, но на этот раз успокоить ее оказалось нетрудно. И в дальнейшем с Я.С. все было в порядке.