«Оператор сновидений» – очередная книга лирических стихотворений Марка Вейцмана. В неё включены в основном новые стихи, написанные в период между 2002-м и 2006-м годами.
Поэт – уроженец Киева. Окончил физико-математический факультет Черкасского пединститута и Литинститут им. Горького СП СССР (Москва). Автор многочисленных публикаций в периодике («Знамя», «Юность», «Нева», «Огонёк», «Радуга», «Аврора», «Арион», «Предлог», «Егупец», «22», «Иерусалимский журнал» и т.д.)
В прежние времена состоял в Союзах писателей СССР и Украины, ныне – член Федерации писателей Израиля и Международного ПЕН-клуба.

ОДИНОКАЯ ЗЕМЛЯ

ВАЗА
 

В бронзовой вазе с трубящим тритоном-
ветка магнолии с белым бутоном.
Предугадать невозможно пока,
кончится ль это рожденьем цветка.

Ты в ожиданье бесшумного взрыва
сосредоточенна и терпелива
да и готова, видать, ко всему:
что ни случится, так быть по сему.

В бронзовой

вазе

с тритоном

трубящим

судьбы

вершатся

людей

и планет.

Может,

недолгое

счастье

обрящем.

Может, обрящем.
А может, и нет…

* * *
Зычно, хрипло и картаво
говорят в моей стране.
Это так вульгарно, право,
это, право, не по мне.

Но, не мудрствуя лукаво,
так скажу: прекрасно право
зычно, хрипло и картаво
говорить в с в о е й стране!

* * *
Сколько ненужных вещей навезли. Флотский
здесь не подходит ремень ни к одним брюкам.
С новеньким штепселем вятским контакт плотский
местным розеткам явно претит, сукам.

ВЭФ барахлит, о частотах иных грезит,
а у владельца в пьяных глазах – злоба.
В том-то и дело, что, если взглянуть трезво,
в Рамле ни на фиг они не нужны – оба.

Где примененье шубке сыскать куньей?
Разве, что, может, в Пурим на адлояде
шалая какая-нибудь плясунья
мехом наружу напялит потехи ради.

Сколько нелепых, но милых, на кои сносу
нет и не будет, которые суть приметы
жизни, сбежавшей, как девочка, в лес без спросу,
не откликаясь на крики «Ау!» и «Где ты?!»

Рамле – город. Адлояда –карнавальное шествие в праздник Пурим.

ПРЕДГОРЬЕ

Беспутный Тель-Авив – как на ладони,
бинокль его приблизит к вам вплотную.
А Иерусалим – на небосклоне,
как вход (или как выход?) в жизнь иную.

Меж горним благочестьем пребываю
и дольней суетливою гульбою.
И, кажется, все реже забываю
о надобности быть самим собою.

Судьбу свою и здесь не переспорим.
Но впредь ей надлежит соотноситься
с готовностью, внушаемой предгорьем,
не опускаться. И не заноситься.

СВИДЕТЕЛЬ

«Он приехал один – ни детей, ни жены.
Здесь его ордена никому не нужны,
и заслуги не в счёт: отторгает среда
даже скромный значок ветерана труда.
Он сочтён непригодным к трудам и боям,
отнесён к населения слабым слоям,
то есть, если конкретнее, – гол как сокол,
что особо прошу занести в протокол.
Значит, в том, что украл он бутылку вина,
есть не только его, но и наша вина».

Пол при этих словах заходил ходуном,
и архангел воздвигся в проёме дверном.
Как он в зданье проник, остаётся гадать.
Но – проник. Но – возник. Но вскричал: «Оправдать!»
И прибавил, к судье повернувшись спиной:
«Обвиняемый, прочь! А свидетель за мной!»

КАТЮША

Ах, «Катюша»! Из райцентра у неё словечко,
А мотивчик из местечка, где живёт овечка.
Там живёт овечка Рая, ей двадцатый годик,
И, на скрипочке играя, старый Моня бродит.
Дмитрий Сухарев

…А когда друзьям на радость, а врагам на горе
старый Моня с внучкой Раей прибыл в Забугорье,
где сподручней грешным душам расставаться с телом,
а понятие «катюша» связано с обстрелом, –
то во всем краю библейском – Верхней Галилее, –
оказалось, знаться не с кем «русской Лорелее».

И тогда призвал он Б-га и окликнул Раю,
и сказал: «А я немного всё же поиграю».
И, смычку его доверясь, будто по заказу,
над рекой воздвигся берег с девой синеглазой,
с лугом, еле различимым в утреннем тумане,
и берёзкой не по чину на переднем плане,
светлячком, в траве горящим, запахом шалфея
и душой, над ним парящей, Блантера Матвея.

Хорошо играла скрипка, чисто, не фальшиво.
И к окошечку прилипла местная ешива,
и застыло солнце в небе, где-то над Йехудом,
и заплакал старый ребе над своим Талмудом.
Был и он бойцом-солдатом, воином Ваала.
И о нём одна когда-то девушка певала…

ЕшИва – религиозная школа.

* * *
Камфарный лавр шелестит во тьме заоконной,
вот он откуда – лекарственный запах этот.
Матери голос, как с ленты магнитофонной, -
сквозь облаков заслоны, кустов и веток:
«Где справедливость? Правнуков нянчит Соня,
я ж и до внуков даже дожить не смогла…»
Слишком тепло, чтобы выпал снег на Хермоне.
Как одинока земля эта, как мала,
как уязвима, куда ни взгляни – граница.
Блещет Кинерет внизу, как вода колодца.
Если по минному полю бежит лисица,
сердце твоё замирает: а вдруг взорвётся?!
…Камфарный лавр шелестит. На оконной раме
хамелеон недвижно сидит и дышит.
Надо б о чём-то хорошем поведать маме.
Шансов, конечно, мало, но вдруг – услышит…

* * *
Чтоб фортуны провалы заполнить,
чтобы выстоять в мире пустом,
мать морозную зимнюю полночь
вышивала «болгарским крестом».

Нитки кто-то прислал из Китая,
назывались они «мулине».
Этот снег до сих пор не растаял,
и свеча не погасла в окне.

Не утратили блеска алмазы,
и чрезмерно изогнутый серп,
никогда не меняющий фазы,
на задворках небес не померк.

Море йодом и серою пахнет,
в бухте рыбья кишит мелюзга,
от хамсина смоковница чахнет,
санный след заметает пурга…

ОПЕРАТОР СНОВИДЕНИЙ

Кто правит снами в этом пекле,
какие тайные пружины?
Зачем мне контур в небе блеклом
снегоуборочной машины,
обледеневшая криница,
автопортрет ручья лесного
да лыжник, мчащийся, как птица,
по трассе спуска скоростного?

Добро бы – лип столетних тени
и доски мокрые купален…
Но Оператор сновидений
умышленно парадоксален.

Его успехи тем вернее,
чем ночь усердней жаром пышет.
А то, что кто-то коченеет,
его нисколько не колышет.

А коль рискнёшь невнятность цели
вменить в вину Творцу Системы,
тебе бураны и метели
втолкуют, чьи это проблемы.

* * *
Восточный жест – щепотью пальцы
собрать и потрясти:
мол, погоди! Не зарывайся!
Послушай! Пропусти!

И я гожу, смещаюсь вправо,
внимаю и молчу,
хотя и сам имею право,
тем более – хочу

рвануть из мутного болотца,
подняться над тщетой.
Но почему-то не даётся
мне этот жест простой,

Такая плёвая работа –
не сеять, не пахать,
лишь перед носом у кого-то
рукою помахать!

МЁРТВОЕ МОРЕ. ВЕЧЕР

Над поверхностью Мёртвого моря,
где, как в кресле дантиста, сижу я,
Иудейские сгрудились горы,
заходящее солнце свежуя.

Подгребаю руками неспешно
посерёдке безрыбья сплошного,
что веков испокон безуспешно
дожидается рака трефного.

Бедуинские блеют овечки,
тянет жилы мотив монотонный,
Вечный мрак предваряя невечным,
опускается занавес тёмный.

Не ропщу, выпадая в осадок,
рядовая частица системы,
где с водицею мёртвой порядок,
а с живою – сплошные проблемы.

ДЕДУШКА С ПЕРСИКАМИ

Ровное пламя вечерней зари,
Мёртвое море в ответном огне.
Горы Моава – вовне, а внутри-
тень олеандра на белой стене.

Шарик земной осторожно вертя,
весело им любоваться, хотя
видишь, как мал он и как уязвим,
отягощённый призваньем своим.

Выглядит глупо при взгляде в упор
тела и духа хронический спор.
Нечего делать мысли сухой
в горних пределах веры слепой.

* * *
Хороша убогая осина, но убогая пальма,
надо сказать, никуда не годится…
Лидия Гинзбург

Живущему теперь на грунте скальном,
едва ль ответить внятно мне по силам,
годится ли куда калека-пальма,
красива ли убогая осина.

Я знаю лишь, что всех безумно жаль мне,
кого обидел Б-г или природа, –
осины ли чужой иль здешней пальмы,
которая, представь, мужского рода.

Сошлёшься на народные приметы,
различия ментальные и климат,
возьмёшься выявлять приоритеты,
акценты расставлять – и вдруг заклинит.

На фоне разверзающейся бездны
все степени сравнений бесполезны.

* * *
Подружка моя, я тебе советую:
никому не давай, залепи газетою.
Из репертуара пионера Баранова
Алик по кличке «Шкалик» ругался матом,
пил, как мужик, и гонял голубей шестом.
Стать паханом мечтал он, а стал солдатом
и в Будапеште погиб в пятьдесят шестом.

Меж пионерским звеном и кромешным адом
пел он срамные частушки, виляя задом.
Ныне, тасуя колоду годов своих,
вдруг в Иудейской пустыне я вспомнил их.

Чья-то подружка, по склону брела пастушка,
бывшая вряд ли читательницей газет.
Рядом дремали на выступе скальном пушка
и пёстрая змейка, являвшая букву «зет».

И в бедуинский посёлок, пронзённый светом,
традиционно втекали с холмов стада,
будто бы Алика-Шкалика в мире этом
не было, не было, не было никогда…