(перевод с иврита)

Вглубь, меж деревьев, где тень,
я зашел. Хотел перейти через
рощу, чтоб сократить свой
путь. (Турецкая территория,
кажется, в Тель-Авиве. Сад вокруг
консульства, что ли?) И вот меж деревьев,
сосен, похоже, вдруг вижу
собак, трех, четырех,
ходят, глядят
на меня, и ни звука.
Думал, пройду себе мимо, и все.
Не видел тогда еще я и не думал,
что их там так много. Среди теней
скользили они, позади стволов, псы
волчьей породы, темных мастей. Стали
медленно приближаться. Неторопливо,
беззвучно. И понял я, сердцем почуял,
что не спастись мне, не убежать,
все будет напрасно.
Окружили меня, неторопливо, беззвучно,
и загрызли насмерть.

Вкусил я немного хлеба. Нескольких женщин любил.
Читал кой-какие книги ночами, при свете лампы.
Не знаю сегодня больше, чем знал я прежде.
Нагим уйду из мира, таким же, каким явился.

Если ты едешь в далекие города, в Утрехт, Неймихен, еще дальше,
мудро поступишь, взяв с собой петуха.
Нужды не будет тревожиться, что не встанешь к завтраку,
к грядущему дню, к новому кочевью.
Прежде, чем пропоет петух в третий раз,
ты проснешься уже на холодном, сером рассвете
в узком гостиничном номере.
Сядешь в кровати, глядя на дождь, по окну стекающий,
вспомнишь все, что потеряно.

Предупреждение матушки

Покойная матушка
предупреждала меня:
не слушай музыку на рассвете,
когда возвращается душа.
Поутру песни -
на закате слезы.

Но я, наивное дитя,
не слушал мать,
душу мою влекли напевы,
звуки,
тайны и чары,
которым нет имени.

Много лет пролетело,
я уже не ребенок.
Угасла мелодия,
чары, тайна, величие.
Один я теперь,
и много печали в душе.

Женой она мне уже не была, и все же, когда я увидел ее
опять на нашей кровати, в неге, волосы черные
разметались по подушке, снизошла на меня тихая радость,
покой. Я ждал, пока проснется эта красивая, сильная
женщина, сама жизнь. Но потом, при желтом электричестве,
она надела чулки и платье и ушла.
Так, как было, не получилось. Словно и не было того,
что было. И потом, в субботних сумерках,
в поезде: вернуться хотя бы домой, в предместье, не остаться
ни с чем, как душа после смерти.
Но вот пассажиры сошли один за другим, лишь йеменец
худой, с седой бородкой, с выводком потомков еще ехал
до конца, в свою пустынную деревушку среди иерусалимских холмов.
Заблудший, потерянный, вдалеке от дома, и все дальше, у окна
сидел я, слезы катились из глаз, и я бормотал
молитву-не-молитву: «да ляжет на сынов вина отцов до тридцатого»
и т.д.

То была синагога. Горели тусклые люстры. Шло
поминовение в йеменской общине. По солдату. Меня
это никак не касалось. Я вышел. Невысокий человек
шел рядом. Чуть старше меня. На вид – скромный служащий. Пенсионер.
Я знал, что это был начальник генштаба. Хоть он и умер
пару лет назад, и существует сейчас по-другому, и выглядит иначе.
Я был приветлив с ним. Жилось-то ему
тяжело, после той войны, и умер он в тоске.
Я сказал ему, что сейчас его хвалят. «Сам Бен-Гурион (?)
хорошо о вас отозвался». Он кивнул. Казалось,
он знал об этом. Может, он иногда просматривает газету.
Но вряд ли это все еще имеет значение.
Мы вышли на послеполуденный свет. Зайдете ко мне, спросил он.
Подошли к большому участку, новостройке, что ли,
или району крайней бедноты вокруг Мексико-Сити.
Полоса жести, прислоненная к двум-трем доскам, была его жильем.
Виднелись еще такие же. Люди лежали на земле, под небом.
Соседи обменялись приветствиями. Спустились сумерки, и вечер.
Во всем ряду чувствовалась полное смирение.
Я не знал, кто из них жив, кто мертв. Кто из нас жив, кто мертв.
Все было объединено этим серым, спокойным, бесконечным смирением.
Я все это видел. Ничего не добавил.
Ни нюанса, ни вопроса, ни вывода, недоступного людскому разуму.

Серые вижу я облака,
Синие, белые облака.
Это просто осень пришла,
И зима уж недалеко.

Это просто прошел еще год.
Во времени, в недрах его
Есть своя, особая жизнь:
Боги там гибнут, они

Умирают, и снова живут.
Процветает там мудрость божеств,
Ужас, тайна, любовь.
К нам лишь отзвук эха пробьется.

Вот остров из каменных гряд.
Там гору гора осеняет,
реки синева отражает,
как зеркало, гор этих ряд.

И в хижине скромной, в тени
штор голубых, две подруги
ласкают друг друга, их руки
дрожат, но ни слова не скажут они.

Двадцать шесть раз по сто
лет миновало с тех пор.
На месте тот остров, зеркальный простор,
и слава одной из подруг; другую не помнит никто.

Весь день слушал я дождь так много воды и спал
сначала то есть вроде бы утром увидел деву дождь услышал
светловолосая улыбнулись не помню что было
подружились болтали ходили по комнате потом все исчезло
потому и назвал ее Дева Туман
умерла ли она или это я умер не знаю
Господи Боже в тот миг я постиг любовь
проснулся услышал дождь заснул опять может снова увижу ее
Господи Боже на миг я постиг приязнь на кой мне дела страны
но она не вернулась потому и назвал я ее Туман
потом может быть днем увидел я Деву Яблоко
в тени растений и хижины она омывала ноги в воде
позвал я ее прикоснулся к ней обнял ее молча
спросил и она ответила улыбнулись словом-другим
я не забыл Туман но она ушла так далеко
так глубоко никогда я туда не доберусь
проста была Дева Яблоко красива как яблочко
целый день слушал я дождь проснулся и снова сомкнул глаза
избушка и травы исчезли вместе с ручьем и Яблоко тоже
до самых сумерек спал я может вернусь туда
если там жизнь буду молить о жизни если смерть
рад буду смерти
помнил я деву Туман знал что больше ее не увижу
вечер сейчас скоро ночь много воды и тьма
Господи где же я был жизнь ли это пусть жизнь
если же смерть то была рад буду смерти

Когда лежишь на белой койке, меж белых стен,
в больнице, допустим, Тель-Ашомер,
знаешь в этот момент абсолютно точно,
что нет ничего, кроме того, что имеется меж белых
металлических стенок твоей кровати, справа и слева. И все.
И это так не только в том случае, если тебе удалось написать
пару книг, существующих, видимо, в каком-то ином пространстве,
но будь ты даже тем, кто создал, к примеру, "Фауста", или "Критику чистого
разума", или "Божественную комедию".

И, тем не менее, то, что делаешь,
делай так, как надо. С верой и честно.
Каждое слово. Каждый знак.
Как те триста, что вместе с царем своим Леонидом
стояли в Фермопильском ущелье, пока не погибли все до единого.
С верой стояли, честно. Зная, что судьба, постигающая их, и есть их судьба.

Из окна автобуса на юге Тель-Авива я увидел
заросли желтых ромашек колышущихся под легким ветром
тысячи желтых ромашек под послеполуденным солнцем конца зимы
а я тогда оплакивал свою жизнь почти был готов умереть
и что хуже всего знал что нет у меня больше истины
разве что это желтое цветущее безмолвие под бледным солнцем
без памяти сожалений надежд иллюзий без горя и отчаяния

"Вглядись получше в эту красоту", велел я
себе, "такого больше не увидишь
никогда". Лондон, четыре часа утра,
голубые (именно голубые) облака летят

по небу, промытому белым потоком,
среди них возвышается вершина дома.
А я посреди широкой улицы, чужак,
на плитах, блестящих после дождя,

я вышел из темного переулка,
из-за деревьев, проведя потрясающую ночь
в каком-то доме, в комнате, с девушкой,
этого больше нет, и не будет.

Так двигался я домой,
хотя дома у меня не было, да и транспорта
в такое раннее время не было,
под белым небом, под голубыми облаками.

И все же я шел, заблудший, счастливый,
посреди красоты безнадежной.
Размышлял о любви, не зная, что это такое,
но зная, что потерял ее навсегда.

Неподалеку простиралось море,
светлые волны тихо набегали на берег.
Медленно, в полном безлюдьи,
шел я и очнулся в сегодняшнем дне,

с мыслью обо всем, утраченном
во сне, в столь долгой жизни.
Так я проснулся в послеполуденный час
моего пятьдесят шестого дня рождения.

Слететь бы, как лист.
Как те два бурых листа, на платформу, у моста Сен-Луи.

Последние листья. Декабрь, деревья уже нагие.
Видимо, ждали меня. Чтоб я их увидел.

Увидел. Теперь, далеко, в ночи, я помню.
Два бурых листа. Медленно.

Слететь бы, как лист. Боже, слететь бы, как лист.
Без мук и болезней. Без горя, без страха.

Сначала были мелочи, хотя в тот момент
досадные: денег нет, я в незнакомом городе. Брюки
запачканы птичьим пометом. И т.д. Все это, кстати, было ночью. И тогда
произошло вот что: я сидел на уличной скамейке, с моим другом
Йегошуа. О чем мы говорили. Прошло какое-то время. Стояли сумерки. Или
ночь, светлая, как день. И вот тогда м и м о п р о ш л а Л е а.
Я пишу эти буквы с интервалом, как в книжке, прочитанной в юности:
"Вдруг произошло вот что: Г а н с Г а н з е н и И н г е б о р г Х о л м с
п р о ш л и ч е р е з з а л". Но я не о том. Я о Лее.
Кем была Леа? Не знаю теперь,
кем была Леа. Тогда знал. Почему же теперь не знаю того,
что знал тогда? Не знаю. Хотя тогда знал, и хорошо знал.
И т о г д а м и м о н а с п р о ш л а Л е а. Под руку с кем.
Весь дрожа, я вскочил за ней. Она, как молодая газель,
прошла, повернула за угол. И тогда-то я понял, но не словами, смысл
слов: на постели моей лежала я, молила о любви души моей, искала,
но не находила, встану я, пойду блуждать по рынкам и улицам,
искать то, чего просила душа моя, искала, но не находила.
На рассвете очнулся, бормоча пойду блуждать по рынкам и улицам
пойду блуждать по рынкам искать любовь души моей искать любовь.

О, как ты рыдал, Пинхас, увидев
в розовом цветении герани на окне свою кровь.

А сейчас сидишь в своей комнате. Лето,
время – после полудня. Синева.

Нет. Разве ты счастлив? А все же сидишь
спокойно. Безумноглазый тигр
лежит себе в углу. Дремлет.

А насчет Бога ты так и не знаешь, что сказать.

Недавно сказала мне некая дама, что очень ей хочется поехать
в Китай.
Не понял. Зачем вам в Китай?
Вот мне хочется одного – вернуться к собственной жизни.
В те же города. На ту же улицу. В тот же дом. К дереву на тротуаре.
В скромную харчевню на углу, где я ел рыбу с хлебом. К лицу той
официантки.
К тому же дождю. Небу. Ночному поезду. К тому же счастью, к жизни.
Возвращаться опять и опять, возвращаться и возрождаться вечно.
Опять взять в жены ту женщину, которую я давно оставил.
Прелесть ее лица, свет улыбки, стан ее. Она была мне женой.
Пусть бы сказал мне Господь: раб мой Пинхас, Я внял тебе.
Вот тебе вечная жизнь. Снова и снова, вечное возвращение
ко всему, что ты любил, чем был, к тем краям, которые Я
показал тебе.

Недавно зашел я днем в супермаркет, в квартале Яд-Элияху.
В тот день
прибыла мне по почте некоторая сумма, гонорар,
выплаченный издателем за мои книги.
И я подумал: хоть раз пойти купить себе что-нибудь. Весь свет
атакует полки. Купи и ты какую-нибудь вещь.
И я обошел все ряды, и смотрел на полки очень внимательно,
но ничего не предстало перед глазами моими. Ничего я не увидел.
И когда в конце концов я подошел к кассирше, в корзинке моей
лежала только буханка хлеба, пакетик сыра и три баночки йогурта.
Но вечером, под мелким дождем, в нисходящей мгле, возле
Центрального вокзала, я забрел в какой-то переулок,
и там, в витрине маленького магазина, увидел освещенное бледным светом
белое подвенечное платье.
Долго стоял я и смотрел на него, жалея ужасно,
что не купил такого платья жене в день свадьбы.
А сейчас, увы, уже не смогу.

Три маленькие девочки постучали утром в мою дверь.
Я встал, веки мои в паутине сна, чтоб открыть.
Они вежливо спросили, нельзя ли посидеть у меня. Каникулы
сейчас (объяснили они), и им скучно.
Я предложил им сесть. Две устроились в кресле,
а третья на диване. На вопрос, как их зовут, ответили:
Сара, Ализа и Элиан. Ализа была нежнее всех и печальна.
Она сказала: "Вот мы, маленькие, хотим вырасти,
а взрослые хотели бы стать детьми, потому что их жизнь тяжела".
Хорошенькая Элиан все время смеялась, заливалась смехом. Хотя
подружки ее одергивали, не могла остановиться.
Такое языческое ликование жизни в моей комнате! Да еще рано утром.
Не имея сладостей, японской ручкой нарисовал я им на маленьких ногтях
золотые точечки, по одной на каждый ноготок. Потом велел им уйти.
Потом подумал, что вот мы, взрослые, жалуемся на наши беды:
любовь, повседневные заботы, уходящая жизнь.
А ведь нельзя отмахиваться и от проблем маленьких девочек, скучающих
на летних каникулах.
Ведь это страдание. Пусть небольшое, но и они же маленькие.

Дорогой неведомой, через хаос (Джулис? Там шли
бои, там любил я), сидя рядом с водителем грузовика
я ехал, а возле меня – незнакомая женщина молодая.
Как сообщил мне шофер, она ехала к жениху,
чтоб выйти замуж. Но пока мы двигались в темноте,
вдоль зимней ночи, полей, и оград из камня, и кактусов,
то и дело выхватываемых светом, эта женщина
наваливалась на меня всем телом, и я увидел,
что нага она. Ее груди, бедра. Золотистая кожа,
светящаяся в полутьме, почти лучезарная. И так вот
наваливаясь на меня, в лихорадочной неге, она шептала:
да, да, да! И я
понимал то, что она говорила, и так мы сидели,
обнявшись, любя.

Смерть
есть царство женщины.
В "Старой Эдде" написано, что мир живых отдан
во власть богов, и выше всех – Один, но в мире мертвых
правят лишь две богини: Фрейя и Гелла.
Фрейя, богиня любви, забирает к себе
половину убитых в бою, а другая половина
и прочие умершие уходят под тень Геллы,
богини преисподней. Но и сами боги, сказано в "Эдде",
"но и сами боги обречены, и конец их – смерть".

А помнишь,
как однажды сидела ты тихо, прелестные
ноги подобрав под себя, в кресле,
и я смотрел на тебя,
и звучало по радио что-то танцевальное,
и я начал перед тобою плясать,
хоть танцевать не умею, но танцевал, и был
тот вечер, твои светлые волосы, тишь, счастье -

зачем эта память
всплыла вдруг во мне, ведь я
не ведаю даже, где ты, прошло столько лет,
в этот час ночи. Но прямо сейчас я опять,
в комнате одинокой, перед пустым твоим креслом
сплясал пред тобою