В. Е. давно уже был старик, уже вышел на пенсию, пересидев в подвальчике «Коопчаса» лишних пятнадцать лет и получив от сослуживцев мельхиоровый подстаканник с филигранью и дарственной гравировкой. Приятно, хотя ни к чему, потому что он отливал чай с молоком в блюдце и так пил, прикусывая кусковой сахар собственными зубами. «Ладно, не серебро», – снисходительно думал В. Е., ценя уважение сослуживцев. Подстаканник стоял за стеклом в буфете. В. Е., доставая оттуда зелёную рюмочку для наливки, свойски щёлкал по нему ногтем. И шёл к зеркалу. В зеркало он подмигивал старому дураку, который, он помнит, был красивым мужчиной, и на миг замирал, соображая, кому это он подмигнул. Вот этого не раскусить, не расколоть орешек. «Это вам не то, что кусок сахару, который расколешь щипцами», – с остроумием мастерового шутил он себе под нос, лихо взмыливал помазок и брил ни на что не пригодную седую щетину, как подметал улицу. Зато седая же шевелюра на голове не выпадала, держалась во всей густоте и волнистости.
      Лея разделывала селёдку своими гуттаперчевыми пальцами, и садились завтракать в тишине позднего утра, когда вся коммуналка разбегалась уже по работам. Для В. Е. сберегалась большая сморщенная маслина. Он съедал её по праву и с благодарностью любящего супруга. Кусковой сахар в вазочке возвращал его к философии. Он брал щипцы, раскалывал кусок и улыбался в стриженые усы, а Лея вопросительно на него смотрела.
      На пенсии В. Е. стал по собственному почину приводить из школы Сашку, на которого до сих пор смотрел с удивлением, так как судьба-индейка послала этого нового внука, когда все внучатые прибавления вроде уже позади, а сам он пришёл в пору добротного сентябрьского листа, ещё на дереве, но по-хорошему готового умереть. Явление Сашки так же забавляло В. Е., как вопрос перед зеркалом, и весёлый зайчик попадал во внучатого шалопая.
      Понесло снегом в подвязанную шпагатом форточку, и В. Е. потянулся закрыть совсем. Часы, напольные, низко пробили девять. Зазвенели сразу двое других: на буфете и на стене. Мастер взглянул на ручные, а из кармашка на брюках достал и подзавёл брегет. Забрав Сашку, надо будет зайти ещё к Злотникову по поводу часиков с репетиром. Первоклассника внука забирать надо рано, вести домой и кормить, хотя он питается воздухом, а за столом только портит всем нервы. По дороге надо с ним прошмыгнуть мимо витрины с аквариумом, чтобы не остановился, а то не утащишь. В. Е. отпил из блюдца свой чай с молоком, съел тощую пенку, поставил на стол два кулака. До войны приходила Фрося-молочница, тогда и пенка была, как масло. Где та Фрося, где та Зося… Лея глядит на него и улыбается тоже, не имея понятия о его грешных мыслях, смешная. Он наклоняется к ней и сердечно целует в щёку рядом с красивой большой бородавкой:
      – Благодарствуйте!
      В двенадцать часов он стоит возле школы. Порошит, под ногами скользко. Мальчишки уже раскатали на улицах зеркальные чёрные полосы. В. Е. обошёл несколько, а на одной подъехал. Он стоит, подняв свой мерлушковый воротник и вытирая платком левый глаз, который всегда слезится на холоде, сколько он себя помнит. Иногда этот, левый, скрипит, когда трёшь его пальцем. Сейчас побегут, лучше стать с краю. Но нет: плетутся двое, расхристанные, кашне волочат по снегу. Наверное, просидели урок в уборной. А вот теперь он слышит звонок.
      Первоклашек выводит молоденькая учительница в серой шубке, похожая на зайчиху, ещё бы уши и хвост. Впрочем, на белку тоже. И на бобриху. Зайчиха, бобриха – пищала бы тихо. У В. Е. всегда сочиняются стишки. Он снимает вязаную перчатку и щёлкает сухими пальцами. Сашка как будто услышал щелчок – сразу пошёл к нему. Взрослые разбирают детей. Вот у крольчихи остались двое не забранных, и она стоит, не знает что делать, туда-сюда поворачивается. Добрая выйдет старушка из пушистой такой потаскушки. И невдомёк Сашке, с чего это у деда весёлые бесы в глазах. «Я хочу кушать», – сообщает он, как дарит рублём. А вот те и раз. Это вот именно когда надо зайти по делу. «А мы только по делу зайдём в мастерскую. К Злотникову». – «Который щипается… Кушать хочу».
      В. Е. отвык от стеснений, но вспоминает наставления Леи: «Что ты с ребёнком споришь? Обмани, наплети что-нибудь». Но он не умеет. Ему всегда кажется, что этот внук канючит назло. «Пойдём», – В. Е. берёт его за руку, ничего хорошего не ожидая. Но повезло: за углом что-то бухнуло в землю, и Сашка, вздрогнув, сам его потащил. Сносили старую колокольню, рушили стену отбойными молотками. Они стали поодаль и ждали недолго: новый кусок откололся и полетел вниз, исчез за забором: бух! Сашка стиснул пальцы В. Е. Из-за забора выползло облако пыли, красноватое среди оснежённых деревьев. «Ещё», – попросил внук, снизу вверх восхищённо глядя на деда. Дед воздвигался монументально в своём длинном пальто из приличного драпа, и он был хозяином положения, как если бы громовые эффекты зависели от него. Но ему недоставало Леиной ловкости, чтобы извлечь из этого пользу. Сашка задумался. Благополучно прошли сквер и пересекли площадь, где на непроезжей середине уже намечались сугробы, но на подъёме, когда можно было свернуть в переулок, домой, шалопай опять потянул дедову руку: «Ку-ушать хочу!» – «Вот ломовая лошадка», – поспешно оживился В. Е., вспоминая Леины наставления. Сашка сильней потянул, но вдруг увидал, что между ног у мохнатой лошадки мощно выставлен безобразный чёрный предмет. В. Е. увидал тоже. «Фу ты, ну ты!» – в сторону огорчился старик. Зато внук притих. Сообразив свою пользу, В. Е. потащил его не оглядываясь.
      В мастерской был обеденный перерыв. Мастера собрались за перегородкой заведующего и ели в складчину, пропуская по маленькой, поскольку у Цахеса был день рождения. Злотников вышел с набитым ртом, стал зазывать В. Е., но Сашка, почуяв запах еды, тихо завыл. «Что ты плачешь?» – спросил Злотников. Он хотел его ущипнуть за румяную щёку, но Сашка увернулся и заревел в голос. Жуя, Злотников посмотрел на В. Е. «Мы сейчас прямо домой», – пояснил тот. «Если ты меня разлюбишь, буду плакать и страдать, – сказал Злотников Сашке. И потом деду: – Но часики только завтра, извиняюсь».
      Хотя шли уже прямо домой, Сашка выл не переставая. В. Е. на него не смотрел. «Ну, что ты воешь?!» – наконец крикнул он и остановился. Они стояли друг против друга. В. Е. думал об испытанном ремешке, которого он таки у него дождётся, дай до дома добраться, но также о том, что ни сын, ни невестка его не одобрят. Потом отмахнулся и быстро пошёл вперёд. Он слышал, как сзади бежит Сашка и дребезжит его вой. Сёк в глаза снег. Разболелся затылок, о котором он не вспоминал уже несколько дней. В. Е. широко шагал и побежал бы, но стал задыхаться, и ноги сами сбавили ход, как будто им было трудно в пушистом снегу. «Чёрт, чёрт», – ругался старик, досадуя на свои ноги. И шагнул безответственно и нарочито. Галоши поехали, весь он поехал, но вместо того, чтоб стоять, ещё занёс ногу – и полетел, как будто толкнули в зад.
      Он почти не ушибся, но почему-то никак не мог встать и некрасиво возился в снегу. Как назло, молодая женщина стала его поднимать. Он был тяжёлый и сперва сел. Сашка принёс ему шапку, а она схватила сзади под мышки. «Раз, два!» – скомандовал себе В. Е., сильно смущаясь, и встал. Женщина отряхивала с него снег узорной варежкой и ворковала: «А ничего, ничего, подскользнулся дедушка. Такой сракопад сёдни, ужас».
      Поднимаясь первым по лестнице и держась за перила, В. Е. обернулся к Сашке: «Ты бабушке не говори. Понял?» Внук точно понял и смотрел на него серьёзно. «Сейчас будешь кушать».

ЛЯЛЯ ИЗ ЛУГИ

Несёт меня лиса за дальние леса

Ляля гостила у дочки два месяца. Отношения, как и раньше бывало, стали усугубляться уже на другой день, поэтому Ляля спешила обжить отведённую ей комнату и меньше мозолить глаза своим гостеприимцам. В комнате всё стало по её вкусу, а на столик она поставила огромный бокал с веткой здешнего вереска. Стало хорошо в комнате и пахло Лялей.
       Этой весной она сильно болела в Луге и была в аду, непрерывно читая одну французскую книгу. Хуже книг она не читала. Француз выматывал душу, всё клоня к одному и неотлучно бродя вокруг смерти, как будто она страшнее того, что мыслимо было о ней подумать. И вконец доконала, изорвала её песня, лезшая со двора, – о пехоте, которая зря полегла в болотах. Слово «зря» рвало Лялю и повторялось, если не звуком в окно, то эхом в памяти, и не отпускало забыться. Ляля лезла на стенку, страстной змеёй пластаясь по коврику, до распятия. Но бог на неё не смотрел и был сосредоточен на страданиях, которые ему причинили люди.
     Наконец она уехала к дочери за границу, и месяца через два они её выперли погулять в Италии, притом за её счёт. Ляля в Италии не была, и нигде не была, но обидно. Она выпрямляет в кресле своё длинное тело, вскидывает стриженную под мальчика голову. Автобус идёт уже много часов по быстрым тёмным дорогам, которые в этой стране освещаются только фарами. До Альп всё ещё не доехали, опять пошёл дождь, а Ляля никак не уснёт. Она сидит с краю, у окна сядет тот, кого подберут в М., и она глядит сквозь проход в ветровое стекло. Это необходимое преимущество. Она должна видеть, куда везут, и если бы не гарантировали место с краю, она бы, при всех обстоятельствах, не поехала. Есть вещи, в которых она непреклонна, такие вещи есть. Её волнует мысль о её непреклонности. Дочка, конечно, уже наведалась в шкаф, который Ляля переложила весь. Это был хаос души человеческой, ведь хаотичные души бросают всё как попало. Наверняка позвала мужа, чтобы ему показать мамину деятельность. Впрочем, неинтересно знать.
     Она непреклонна в кредо своём. Нужно, нужно, твердит Ляля, чтобы лилась нежная песня и тебя кто-то ждал в твоём доме. Что такое твой дом? Это дом, где тебя ждут. Когда у дочки она возвращалась с прогулки, ей было ясно, что в доме её не ждали. Опадали сухие улыбки притворства. И когда она сказывала малышке, тёмным холодом веяло за спиной, как будто она зимой пробирается мимо заброшенного строения в Луге в своей худой шубке. Она сказывала малышке, как тишина утопает в цветах, испещрённых пчёлами, и напевала ту или другую из тайных своих вещей, неизвестных коллегам по музыкальному образованию. И тогда дочка с зятем спровадили Лялю в Италию.
       В большой город М. въезжают глубокой ночью. Она, видно, спала, и автобус уже среди одинаковых тёмных домов, уходит в туннели, и снова дома без людей, с редким светом в окне. У вокзала остановились. Распространяется душный сон, сопение и разнообразный храп, не слышные во время езды. Мимо Ляли идёт Валя с бумагами, чтобы принять нового пассажира. Блеснули её очки, пахнуло дезодорантом, и она уже заговорила с кем-то на улице. Вот он, свежий, в автобусе, от него пахнет дождём. Он не здоровается – видимо, не замечая, что Ляля не спит, хотя интересно, как он намерен пробраться к окну, если она не встанет. Ляля встаёт. Она на голову выше, у неё под носом проскальзывает кожаная кепчонка. «Нам вместе ехать – давайте знакомиться», – вполголоса говорит Ляля и называет себя. «Простите – Ляля?» – переспрашивает сосед у окна. «Ляля», – очень просто повторяет она и слушает, как это сказалось. Он распрямляет доской своё короткое тело, складывается в кресле и, прикрывая рот кепкой, интересуется, где она села в автобус, давно ли в пути. Она отвечает, очень негромко и вкрадчиво, что теперь едет из Т., если он знает, где это именно. «Далековато! Но Италия стоит свеч». – «Вы были?» – «Нет, но это же ясно». Носом к окну. Смухлевал, не назвался. Но ведь не нужно. Что он? Другое мучение, а разве то как-нибудь называлось? Поплыли опять ничего не сулящие улицы М. Она забывается, ткнувшись теменем в переднее кресло, – и вспоминает себя. «Я не храпела?» – спрашивает она. «Конечно, нет», – отзывается он музыкальным, как ей слышится, баритоном. В темноте покачав головой, Ляля снова находит лбом своё удобное место. Спится теперь.
     Утром пошли виноградники, и кукуруза, и разная огородина. Словом, растительность. Она ожидала большего. «А виноградные пустыни, дома и люди – всё гроба…» – заговорил сосед слева. Ей никогда не читали стихов. Ляля оживляется как-то: она поспала и благосклонно косит на него, чуть склонив голову. Он читает ещё – давится, всхлипывает – волнуется, что ли? «Извините, не справился», – действительно признаётся он, очевидно, рыдая в салфетку. Долго сморкается. И сразу разговорились вовсю. Теперь в каждый момент она хочет сказаться вся! Он её не перебивает. Среди мчащихся виноградных пустынь есть у них время, Италия впереди, а это же, как уверяют, свет. Она истосковалась по свету! В её песнях он тихо льётся, она сама – льющийся свет, а льётся она потому, что полна, и она ищет встречную полноту – в доме, где её будут ждать и где назначено перетекание! Она хочет замуж. На заправке они вместе пьют кофе. Он назвал ей все провинции этой страны. Названия хороши, хотя ландшафт не так уж и восхищает. Говорят, Венецианская лагуна – просто болото, поросшее осокой. Так ли это? Они вместе смеются, вместе.
       Весь день на ногах. Сосед мелькает по сторонам во время экскурсий. Возможно, ему из-за роста неловко бежать возле неё. Пока что она познакомилась с двумя женщинами, и сразу душевно сошлись. В отеле их поселили вместе. Ей тут же запала в сердце маленькая старушка Зоя с крестом на груди, большим, золотым. Крест лежит в декольте, и туда зыркают оба автобусные шофёра. Притом Зоя старше неё – а вдруг и не старше? Лысенький шоферок, подавая им пиво в автобусе, зыркнул также на Лялю, но, она бы сказала, технически, а на Зойку – предметно, хотя она курит.
     От усталости Ляля была многословна в гостинице. Она рассказала Зое, что дочка выставила её в Италию. Вдруг заполошная преданность мужу – с чего бы? Пошла за него, чтобы уехать, а теперь сделала татуировку на правом плече. А у него на левом. Зоя смеётся и заголяет спину, на которой уж понаколото. «Ты что, Зайка, фашистка?» – «Читать умеешь? Наоборот». Но наколото не по-русски, а языки Ляле закрыли. Они допивают бутылку кьянти, купленного в супере через дорогу. На балконе рогами торчит тренажёр, а за ним видно море, мутное, Лигурийское. Днём видели карабинери с лампасами. Как петухи. «Впрочем, Зайка, где же у петухов лампасы?» У Зайки во рту новая сигарета. Её не крушит это зелье, от него она только усохла и теперь крепкая, как деревяшка, и глянцевитая. Ляля машет рукой, разгоняет дым. «Малышку вот покрестить бы, да они не решат, где это сделать. А так – я боюсь за ребёнка». На кровати в углу спит голая Настя из Бельгии. Видно, сколько на ней лишнего веса, зато личико нравится Ляле своей крупной скуластостью, и нравится пухлый рот. Настя моложе обеих, но рыхлая. Зайка хорошо влияет на Лялю, демоны оставляют её и препоручают миниатюрной чертовке с прямым породистым носиком. Цыганка, что ли, она – или еврейка? Ляле мнится, что дружба надолго, хотя нельзя верить и надо поспать. Она, возможно, всхрапнула, и тут Зайка сопит ей в самое ухо, а рука у Ляли в штанах. «Ты что, Зайка?»
     Уже слепились дружелюбные группки. Стали садиться вместе в столовой, говорить через стол, что, к примеру, питание так себе. Неплохое. А сразу затем и доверительно, и обо всём. Каждый только и ждал, чтобы открыть своё сердце, которое, запечатанное, мчалось по этим дорогам и прыгало по брусчаткам экскурсий. Лялю приветила за столом пара из Кишинёва. Осведомлённые, милые. Муж сразу налил Ляле стакан минералки, за которую, как оказалось, он уплатил, минералка здесь «экстра», не входит в обед. Бывалая пара. И он, и она превосходные говоруны, рассказывают сердечно о самых прекрасных местах – далёких отсюда, хотя ведь и здесь, как ни крути, Италия. Ей не дают говорить и не позволяют платить за минеральную воду. И благо: она хочет пить и молчать. Только они её заприметят на лестнице, в коридоре, как сразу возьмут под крыло, под оба крыла, под крылья. Он – длинный комар в очках, а она мягкая, маленькая. Где они только не были, милые кишинёвцы, и как они к ней внимательны, и он, и она, даже она особенно готова дружить, просто виляет хвостом, как Лялин покойный Маркиз, верное существо. Ляля против того, чтобы смеялись над дружбой, против инфляции этого слова. Был у неё кратковременный друг, который в постели требовал от неё: «Дружи, дружи!», – и она послушно подмахивала. Душа её не лежала к таким отношениям, а надо, надо прислушиваться к себе.
       А за соседним столом вышла драка. Надя с сыном-подростком пришла с опозданием, и на их вчерашних местах сидели молодожёны. Молодая – она третий день в розовой паре, блузка и шорты, и Ляля должна ей сказать, что уже пахнет. Тоже и в Ватикан в шортах не пустят. Надя сразу стала скандалить и задела локтем сидевшего молодожёна. Он оттолкнул её руку, а она замахнулась и задела теперь молодую. Прибежал Алессандро, таращил глаза, но разнимала бледная Моника-администратор, непохожая на итальянку, поганочка на кривых ногах. Она обезвредила Надю сзади, сунув ей руки под мышки и под затылок. Моника милая: за стойкой она пританцовывает, сразу даёт Ляле ключ и не говорит ничего. Ляля тоже танцует, когда она чувствует полноту. Это счастливое чувство, видно, испытывает за стойкой и худосочная Моника.
     Люди возбуждены, конечно, из-за того, что за столом не дают питья. После еды, если не обзавёлся своей минералкой, волей-неволей завернёшь в бар, к Алессандро, и заплатишь звонкой монетой за кипяток с пакетиком чая. Ляля взяла у него в долг и решила не возвращать. Кроме того, она протянула ему бутылку вина, купленного напротив, а вовсе не у него, и жестами показала, что просит откупорить. Потом пошла на террасу. Сначала сидела одна, и было неплохо, а потом в дверях встал лысенький шоферок и покачивал ножкой, пока она его не пригласила. Тут вышла Настя, сели втроём, и Ляля была рада компании, хотя шоферок сразу поплыл на Настю, развернув алые паруса. «Хочу, чтобы усики в трусиках», – говорил он. Ляля смотрела на усики, благо он не смотрел на Лялю, а Настя медленно приоткрывала ярко накрашенный рот. «Душа моя, ведь старость – это уродство. Я никому не показываюсь», – услыхала она у себя за спиной, сжалась и оборачиваться не стала.
       Сосед слева едет – помалкивает, и Ляле не весело. После того как она открыла ему своё кредо, контакт разъехался, и теперь они заговаривают в самом малом формате, не ищут встречного взгляда, который ведь и клевета, и донос. Заголи уж глаза свои, – теперь сказала бы Ляля Зайке, – а руки в ход не пускай. И довольно с тебя, курва татуированная. Ляля не знает, а она соседу не нравится. Он очень запомнил её вялый рот с непреклонной морщиной и косо постреливает, чтобы разбередить впечатление. Он воображает себе Лялин рот распахнутым аж до надрыва, как будто рядом с ним едет анатомический препарат, а не Ляля. И весь Лялин мальчишеский профиль просто открытая книга для недружелюбного взгляда, он и глядит: на никчёмную эту горбинку носа, на растянутые беспородные губы. 
       Но справа, рукой подать, едут сердечные люди – пожилые супруги из Б., и Ляля нарочно касается этой тётеньки Марты, которая посадила мужа возле окна, так как он всё сверяет по карте и бывает доволен точностью своих наблюдений. Марта в Ляле души не чает и принимает её во всех проявлениях. Ляля и Мартин супруг похожи своей дорожной неугомонностью, хотя сидят через Марту и не нужны друг другу вплоть до того, что, когда он передаёт Ляле карту, то сам отворачивается к окну. «Откуда вы, милая?» – спрашивает Марта. «Из Луги», – лучисто улыбается Ляля. «Из Лукки?» – «Нет, из Луги», – наливаясь добром, говорит Ляля, и в ней отзывается то, что она сказала. «Ну да, а то я думаю: как же? Мы едем в Лукку, а вы уж оттуда». Что она будет делать, когда вернётся домой? Ведь в Луге её уволили. У неё хватает ума не говорить об этом ни с кем, ума и таланта. Склонившись через проход, она доверительно напевает в Мартино ухо. Марта тоже лучится улыбкой, но не такой, как если б её заголили, а мечта зажигается у неё между морщин в тёплых глазах. Марта сразу позволила Ляле поместить её ноги на своём подлокотнике, даже обняла Лялины ноги и накрыла своим свитерком, а сама едет – не спит, а всё смотрит вперёд, когда на неё ни посмотришь. Давно Ляле не было так покойно, как с Мартой, у которой в глазах сторожевые фонарики не потухают, и самой можно забыться. Ляля её поцеловала уже, и Марта поцеловала Лялю. Неужели придётся расстаться в этом ночном городе Б., где стариков будет встречать младший сын? Но до Б. ещё ехать и ехать, ещё ведь Италия. Карта большая, потёртая. Пока Ляля её разворачивала и боялась порвать, сосед слева плеснул на неё пивом. То есть Ляля толкнула его под локоть, а ей было иначе карту не развернуть. У них уже никаких отношений. Он салфеткой размазывает по глянцевой карте пиво. «Оставьте», – не выдерживает она и трёт рукавом своей кофты, которую можно уже не менять.
     Скоро туннели, там ночь, потом будет М. Оттуда сквозит, хотя ведь не сразу же в Лугу. В Италии солнце погасло, и вот Ляле жаль. Зря, зря поспешила эта страна и оторвалось её бегущее по дорогам время. Ляля тихо поёт, найдя лбом своё место.
 

ЧЕРВОННОЕ СЕРДЦЕ

В толпе всё кто-нибудь поёт.
Ал. Блок

   Жена стояла у гроба и громко ругала мёртвого Борьку дураком за то, что он умер. Она пыталась его щипать за неподатливые стылые щёки, а потом взяла за нос, но тут её урезонила дочка, довольно бесцеремонно, своей железной рукой, оттянув за локоть. «Что, сводишь с ним счёты?» – сказала она. Мать разревелась, а уже было странно, как старая психопатка от самого аэропорта не проронила слезинки, только курила везде, и в такси, несмотря на протесты шофёра. Дочке хотелось сказать матери, как у неё водилось, начистоту, что и ревёт она потому, что кончилась Борькина пенсия, на которую она благополучно проживала в Москве. Дочка, впрочем, считала, что отец не остался в накладе, когда откупился от матери этой полковничьей пенсией и смылся сюда, в Европу. Она его одобряла. Мать пошла к зеркалу, потому что, кажется, потекли ресницы, и опять закурила.
      Сам Борька, если он тут находился, был, конечно, доволен, что может уже не паясничать, а отмолчаться и дать потаскать себя за нос. Ему нетрудно давалось маленькое лицемерие, полезное на протяжении жизни, но, лёжа в гробу, тебе не нужно уже суетиться. Вокруг только и делали, что выясняли отношения, и стоял гвалт. Но распрекрасное дело – перемолчать. Молчишь в своё удовольствие, а то напеваешь. Пусть считают хоть дураком, их дело. Сам он считал ссору глупостью, а глупость в душе презирал. Сам если ссорился, то практически, с рукоприкладством. Пацаном, в деревне, от души дрался с украинскими хлопцами. Подерётся – и уже сияет улыбкой, рукавом утирая расквашенный нос. Простодушным не был – зачем же? – а тихо себе на уме, при отличных способностях. Борька всегда был отличником, потому что умел слушать. Кто слушает, тот и знает. С шестого класса подтягивал отстающих и получал за уроки всякой натурой – от холщовых штанов и муки до любви под ракитой с любознательной ученицей.
      На войне то же самое. Главное, делать всё с головой, тогда, может быть, не пропадёшь. И не тужить, смотреть дальше. После войны Борька заматерел. Он был геройский лётчик и слушатель академии, помогал товарищам по математике и по другим точным предметам. Потом иные даже генералы были у него в долгу и, случалось, вспоминали должок. Борька был чемпионом по тяжёлой атлетике в лёгком весе, пел и плясал в самодеятельности, шумел за столом. Он легко привечал человека, и самые разные души склонялись к нему своей лирической стороной. Даже майор Ананьев, с которым никто не дружил, и тот свиными глазками высматривал себе Борьку. Ещё только оборачиваясь друг к другу, мы можем почувствовать треплющий ветерок добра или привет одобрения. Борька без принуждения посылал этот привет. Женщины ему редко отказывали, хотя он был коротышкой с выпученными глазами и большим пористым носом. И он не обижал склонявшихся к нему женщин, так как несправедливо, чтобы женщина пропадала, какая ни есть. 
      Каждому любо было облапить геройского кореша, от которого пахло «шипром», здоровьем и прочностью. Чуть что, Борька соревновался: поднимал одной рукой стул снизу за ножку, гнул, чья возьмёт, руку, подтягивался, выжимал гирю. Его лёгкий вес к тридцати годам кончился, стал отрастать живот. «Что ты делаешь, Борька? У тебя же живот». – «И животик, и лысина», – отвечал Борька и наклонял голову, чтобы могли видеть его новенькую и пока ещё мелкую плешь на макушке.
      Женя, жена, иной раз умилялась своим Барбосом, как она его называла. Ведь от него был во всём толк. Скажешь – сделает. Родила дочку и предупредила, что больше детей не желает. Он сказал «есть!» – и Женя не сделала ни одного аборта. Спасибо, Барбос. Но Женя была по природе гулёна и жизнь любила больше, чем Борьку. Однажды он поучил Женю. В военгородке с удовольствием вспоминали, кто видел и кто не видел, как он бежал за ней вокруг дома и бил по спине мешком. Спросили, что было в мешке: «Борис, а, Борис? Что было в мешке-то?». И такая пошла в городке шутка. Когда Борьке дали полковника, Женя на вечеринках, поддав, надевала его папаху и плясала насмерть, вихляя крутыми бёдрами. Раз она даже взяла его саблю, но Борька отнял. Жили неплохо. Борька ходил на охоту в тайгу, в складчину офицеры брали лицензию и стреляли лося, а разделывал Борька. Когда сержант Коля резал для штаба свинью, офицерские жёны тоже шли к Борьке просить, чтобы разделал как надо.
      За новогодним столом Борька поднимался первым и говорил стихи: «Год прошёл, как сон пустой…», – а офицеры уже от него знали и подхватывали: «Царь женился на другой». С этого начинали, а потом пили за уходящий год. В военгородке жёны не умирали и с ними не разводились, но всем по душе было сказать стихами, красно и в рифму. В разгар вечера уже пели «Всё прошло, как с белых яблонь дым», а Борька присовокуплял: «Прошло, аж заурчало!» – этого ждали и ржали вместе.
      Оно и в самом деле всё помаленьку прошло. Даже страны прошли и народы. Борька любил теперь рассказать кому помоложе: «Где на карте зелёный цвет? Тут и тут. А в моей молодости как было? Вокруг всей планеты! Правь, Британия, морями, ты понял?» Он называл и показывал, где были колонии.
      Утром Борька сидит на скамье у подъезда и шевелит палкой осенние листья, налетевшие за ночь. У него по коленям ходят коты, которых он невзначай прикормил после кончины своей старой собаки Тобика. Выходит Лёня-сосед со своим сеттерком. Красивый, дорогой пёс раньше обнюхивался с облезлым Тобиком, а теперь принимает бойцовскую стойку при виде котов. Борька приподнимает палку, как маршальский жезл, и приветствует Лёню командным голосом, отчасти выработанным на службе, отчасти прущим из необузданных Борькиных недр, поскольку он глохнет: «Далече грянуло ура: полки увидели..?» Лёня поводит глазами: не знает. «Петра!» – чтоб не совсем конфузить соседа, который ведь был учителем русской словесности, завершает Борька. – Я могу “Евгения Онегина” на память прочитать. На коньяк – спорим? Сейчас ты спешишь, тебе надо на работу и чтобы собачка покакала, а вечером заходи, милости просим». – «Нет, я с вами спорить не буду, Борис…» – «Называй меня дед». – «Ну, вы всё же полковник». – «Скажи: дед». – «Дед». – «Нет, скажи правильно: дет». – «Дет». – «Теперь добавь букву “и”». – «Дети». – «Молодец, хороший мальчик. Мы – дети, понял? Ну, будь здоров, зай гезунд». Дед расталкивает котов, поднимается и идёт по мостику через канал – завтракать.
      Хозяин кафе, детина с серьгой и конским хвостом, выносит ему на улицу булку и кофе с высокой пеной, которую дед любит громко потянуть своими большими губами. Теперь холодно, стулья уже внесли, но дед кое-как объяснил хозяину, где на идиш, где жестами, что хочет на воздухе, и тот выставляет на тротуар плетёное кресло и столик. Борька сидит на ветру, даже под слабым дождём. Аппетит у него хороший, но он набирает вес, а это при диабете не годится. Мимо идёт Сенька Волдырь, как Борька его прозвал за шишку на лбу, и не прочь перекинуться словом. Хозяин хочет и Сеньке вынести стул, но Сенька отмахивается газетой: тогда ведь придётся что-то заказывать. «Как я их ненавижу!» – наклонившись к деду, в который раз поверяет ему своё сердце Волдырь. «А, брось! – зычно отзывается Борька. – Мы их победили. И точка». Хозяин несёт ему новую выпечку – угощает, бесплатно. «Хочешь? Бери!» – говорит дед Волдырю, который берёт и кушает стоя. «Вот тебе задачка, – дед ставит локти на стол и разводит руки. – Тебя атакуют два истребителя, здесь и здесь. – Кусок булки в подвешенном состоянии изображает Ил-2, а толстый палец показывает, где истребители. – Твой бортстрелок убит. Со мной, между прочим, так было под Кенигсбергом. Ну, твои действия? Не знаешь. Так слушай». Сенька, который моложе, на войне не был и в армии не служил, уже съел свою выпечку и напрасно стоит на ветру возле Борьки. Глаза у него слезятся.
      Другую задачу, по физике, дед задаёт старшеклассникам в парке. Они прогуливают уроки, согласны послушать. Переводит знакомый подросток Антон. Изложив капитально задачу, дед посверкивает глазами. Но зря: они поскучнели, потом отвлеклись и пошли, пихаясь и сталкивая друг друга с дорожки. Жаль, задачка хорошая. Глядя в их спины, Борька вспомнил, как в его детстве тоже был дедушка, чистенький, с серебряной бородой, какой-то приезжий. Так он поучал пацанов: не делайте раком, а то потом ноги будут дрожать. Вспомнив этого дедушку, он засмеялся, лёг на скамейку, корягой выставил палку и сразу уснул.
      Растормошила его полиция. «Я вздремнул, кажется?» – спросил он по-русски, немного придуриваясь и тараща глаза. Полицейские были мужчина и женщина, он их узнал, а они его: недавно подняли под каштаном, где он привалился на листья и нюхал осеннюю прель – ветерок шевелил редкие волосы на голове, задувал в ноздри, и он забылся в объятиях сил природы. Полицейские помогли ему встать со скамейки и повели домой. Дед против этого не возражал, лишь бы дочке не сообщили. Она его чуть не съела, когда увидела из окна, как он доставал палкой головку капусты в мусорном баке. Капуста отличная, только верхние листья привяли.
      Лёня-сосед не пошёл вечером слушать «Онегина», а утром ему удалось прошмыгнуть с глупым, но сдержанным Дугласом за спиной у Борьки. Оказавшись на безопасном расстоянии, Лёня подпрыгнул, сделал в воздухе ножницы и шлёпнул себя ладонью под зад. Этот прыжок видела дама в длинном пальто и шарфе, проезжавшая на велосипеде, и про себя сочинила, что Лёня в прыжке шумно выпустил газы, напугав собаку. Дама была модной писательницей, её книги расходились, потому что, имея сорочий приметливый глаз и зная инстинкты своих читателей, она не ленилась. Дама слезла с велосипеда, достала блокнот и занесла туда свою безответственную заметку. Схватывая всё на лету, и только на лету, она не вернулась, чтобы рассмотреть Лёню, и не видела его большого утиного носа и маленьких глаз. Ей не открылось, что Лёня был беззаветный бабник, завязывавший знакомства с помощью Дугласа, которого он натаскал путаться вокруг женских ног. Она упустила, может быть, приключение тут же, в кустах.
      Дед завтракал в одиночестве, немного скучал, но он был непереборчивый человек и всегда крепко надеялся кого-нибудь подцепить. Когда хозяин вышел убрать кресло и столик, он показал ему большой палец: «Нормально, ты хорош парень!». И запел «Дорожку фронтовую», размахивая кулаком. Хозяин тоже махал кулаком, пристраивался подпевать, но не получалось. Заставь человека петь на чужом языке, и он сразу калека. Скорее верни ему свой.
      Не слыша песни, Борьку видела издали его дочка, которая пришла за ним, чтобы везти к врачу. Ей не хотелось думать о том, как отец досаждает чужим. Из кармана пальто она достала мобильник и позвонила Борьке, но он не слышал звонка и пел. 
      Ехать нужно было автобусом, потому что, вернувшись из Южной Америки, где она сделала несколько восхождений в чилийских Андах, дочка разбила свою машину. Они плелись к остановке, оставалось ещё метров тридцать, когда подъехал автобус. Дочка схватила Борьку под локоть, но раздумала, бросила и побежала, махая водителю. Заковыляв на коротких ногах, дед повалился, как куль. Нарочно, что ли, придурошно плюхнулся, и делай что хочешь. Эти падения стариков могут взбесить хоть кого. Они сами сдаются в утиль, старики, и когда их переломит, как будто довольны. Их торжество в поражении, вот что особенно бесит, тем более что они себя сваливают на нас, не дают отвертеться. Так думала дочка, приёмисто поднимая очень тяжёлого Борьку.
      Борька сломался, его похождения кончились. А дочка всё взяла в свои руки и устроила его в хороший дом престарелых.
      Санитар Слава раз подсчитал, сколько центнеров стариковского веса он перетаскивает за смену, а подсчитав, стал надевать атлетический пояс. Борька его жалел. Он старался сам перебраться из кровати в кресло-каталку. Вымыв старух, Слава повёз Борьку в душ. Дед любил мыться и пел в душевой. «Закрой рот, отец, наглотаешься, – говорил ему Слава. – И что ты такой весёлый? Чему радуешься?» – тяжело удивлялся он, обрабатывая Борькину тушу сильной струёй, чтобы меньше работать губкой. «Славик, я радуюсь, что мы с тобой встретились. Могли не встретиться, но всё-таки встретились, хороший ты человек», – изъяснял Борька. «Слушай, отец, я не хороший человек, понял?» – «Брось. Ты так о себе не думай. Считай себя хорошим человеком». То есть как это – считай? – задумался Слава. Если он будет считать, что изменится? Если этот старик сегодня умрёт, он не будет жалеть, ему всё равно. Уже было много смертей, о которых он не жалел. Когда сгорел младший брат Николай, он его похоронил, и всё. Николай был алкоголик и сгорел от сигареты, которая выпала у него изо рта на рубашку, когда он спал. Слава немного жалел своего сына, но сын живёт далеко, и особенных чувств нету. То же самое, если сына спросить. Так что жалеть никого не приходится.
      Последняя Борькина песня была украинская. Он распевал её утром в кровати. Дивчина, серденько, к которой он пел, ему перекрыла обзор, как будто не было длинной жизни, несчётных людей и отношений. Он никого не помнил, а душевно, как с клубной сцены, простирал толстые руки к этой дивчине в венке и лентах. Она была то ли Сорка, которую убили немцы, то ли Варя из Пирятина. Она, во всяком случае, была покладистая и принимала Борькин рвущийся хрип своим червонным сердцем. Ему хотели сделать инъекцию, чтоб не орал, но Борька заткнулся сам.

 КРЫЛЫШКИ СВИНЫЕ

Возможно, это рассказ о том, как была утрачена навсегда хорошая еда и как не стало о ней настоящего понятия. Все ли тут помнят, как пахнет котлета с чесноком, если она лежит в портфеле? Подозрительно пахнет. Но это настоящий запах, если тут понимают, о чём идёт речь.
    Слава сторожил завод около леса. Кто только ни прибивался к будке. Посветишь в кусты фонарём, и вспыхнут два глаза: кто там такой? Возвращаешься из обхода, а под окошком лиса пьёт из лужи. А в будке уже сидит Валентина, замысловато сплетя голые ноги. «Слава, ты пилишься?» – спросит она, щурясь от дыма с примесью травки. Ноги – это всё, что от Валентины осталось, ноги как-то сохранней. Как прогнать? Её и так везде вышибают. Слава изображает кривую ухмылку: «Я же сказал: тут не курить». Он открывает окошко и включает Моцарта. «Волшебная флейта» выдувает Валентину. Уход её неприметен, и Слава в этом усматривает прирождённую деликатность.
    Он выйдет и запрокинет голову. «Звёзды, несметная пыль, смотрят на нас, но не различают, – думает он, стоя с запрокинутой головой. – Но я говорю: “пыль”, значит, и я их не различаю». Помнишь, Слава, как наблюдали звёзды с отцом? Вечерком брали самодельный свой телескоп и шли на пустырь. Телескоп увеличивал слабо, но отец говорил, что Слава не замечает, поскольку небо велико. Пока Слава смотрел в картонную трубу, отец, в ожидании очереди, вышагивал у него за спиной, скрипел снегом.
      Теперь Слава вернётся и сядет писать стихи. А если они не идут, тогда свою философию. «Я природный Минкин, а в философской литературе Мингауз», – сообщает Слава неведомому, но благосклонному читателю. Дальше он говорит, что его метод – это плотное прилегание к предмету, родное знакомство. В известном смысле, это отношения едящего и едомого. В окошко стучат. Хорошо, что над будкой фонарь и видно, кто пришёл. Это здешний пастух: в пиджаке, в кожаной кепке с пуговкой. Он стучится в окно, потому что в дверь всё равно не пустят. Овцы спят у него в лесу, а сам просится к телефону. Слава не разрешит, но тому хоть что-нибудь выклянчить, и Слава вынесет ему кофе в картонном стакане (ночью все хотят кофе). Пастух попробует завести разговор, не разберёшь, на каком языке, да и язык ли это. Слава кивает понятливо. Где он бреется и когда спит? Перепрыгнув через кювет, удаляется бормотать свою речь жующим в темноте овцам. Бывает, у Славы за ночь нет свободного часа, и он потихоньку рад, как будто сам выходил на огонёк и его не прогнали.
      Старый приятель Р. отсоветовал Славе писать стихи. «Лучше трахни мамашку молодую. Есть там в окрестностях сторожиха? А стихи у тебя плохие». – «Но ты не читал», – защищается Слава. – «А знаю», – отвечает Р. на том конце провода, далеко, в заморской стране. Слава помнит его в большой холодной квартире, на антикварном диване: нога за ногу, с верхней свисает тапочек, на колене картонка с бумагой, в руке карандаш. У Р. голова волкодава, а тело умеренное, с брюшком. Он малюет Славин портрет, непохожий, но Слава не разбирается и заглядывает с благосклонным видом. Конечно, Слава как пишет? Всё подбирает, ему всё жалко бросить. Но стихи Славе нужны. Попишешь – и крепче на душе, как с другом поговоришь. Стихи – его лучший друг, а не Р. заморский. И он опять пишет в ночной глуши. Дальше туда, после двух, если небо не чисто, покров его чёрно-рыжий, и смотреть на него нехорошо. Наконец наступает пора, когда тишина поедает всё. Тогда Славина речь на бумаге становится неоспоримой, как божье слово. Он потирает руки, стараясь делать это негромко. Потом он уловит писк первой птицы, которая толком ещё не проснулась, различит призрачный свет и поздравит себя со стихотворением «Уходи, бурая ночь». 
    Но кто думает, что забытым людям и затерянным местам присущи неизменяемые положения, тот судит поспешно и нетерпеливо. Можно сказать, такой мыслитель схватывает короткое, комариное бытие, а то, что длиннее, в его глазах неподвижно. Верхогляд с коротким дыханием. Но не таков Мингауз: он ждал и дождался, о нём вспомнили. И уволили.
    Шёл Слава по улице, расстегнув куртку. Кашне свисало длинным концом. Дамы постреливали на Славу – плечистого лысого, в холод без шапки, с вислым седеющим усом. Он также доволен своими широкими скулами и маленькими глазами. Ребятам, сидящим в летнее время около магазина, Слава рекомендуется Моржиком. Он с ними теперь не сидит и редко пьёт водку, зато не упустит ещё проявить свою удаль: схватится за перильце, перемахнёт через ограду – и так же назад. Девочки удивляются. Но ведь это теперь чужие цыплята, а тётки с гнильцой. Спортивного отношения к женщинам у него больше нет: что за спорт, и чего он не видел? «Вот пришла добрая старость в тапочках», – преждевременно и потому не без покойного удовольствия думает Слава и собирается пробежать марафон.
    Он купил в одном месте пакетик с орехами, в другом остановился перед харчевней и читал на доске ценник. Сразу вышел официант, одетый, как чучело. Слава прочитал рыбное и мясное, хмыкнул на крылышки под гранатовым соусом. «Это как?» – спросил было официанта. Вот у них стейки свиные – понятно, хотя вряд ли вкусно. Мы-то ели бифштекс, это была еда настоящая. С отцом и его сослуживцами заходили в столовку, с мороза. Там скатёрки, а не клеёнка, как дома, посередине стола соль-перец-горчица плюс уксус, в толстом казённом стекле, матовый свет через замёрзшие окна и дух настоящей еды. В гардеробной сдавали пальто, а шапки дядька не брал. Шапки лежат на коленях, на них растаял снежок, тогда и подходит официантка с блокнотом. Дашевский просит кусок пожирнее. Она приносит ему двойной, так как сало девать некуда. Ели толково, не разговаривали. Сагайдачный складывал кости на скатерти. Ковыряя в зубах, выходили на свежее зимнее солнце, и было теплее, чем перед обедом.
    Рядом со Славой знакомое существо. Вместе с ним смотрит на ценник и ест большой сэндвич в пакете. Это такая девушка: толстая, с надутым лицом, глаза смотрят мимо. У неё рюкзачок за спиной, и сколько Слава её ни встречает, всё-то она в пути. Она ест очень дельно, рассматривая еду. Слава воображает, как у неё хотят отнять сэндвич. Отнять ли, не дать, попрекнуть куском – тут слёзы горючие, сладкие, а наплакаться ведь не хуже, чем трахнуть окрестную сторожиху. Был в армии воин Фанера, тот подъедал в столовой с чужих тарелок, и Слава за ним подглядывал. В остальном Фанера, прозванный только за плоскость фигуры, был скотиной, но эта черта – всё подъедать – глубоко примиряла с ним Славу. Когда Слава женился, отец наладился к ним приходить в свой обеденный перерыв, садился за стол у окна и, сияя довольством, ждал, когда подадут. Длинные рукава рубашки он перехватывал выше локтя резинками, а на работе у него были чёрные нарукавники, от карандашной пыли. Слава видел, что его молодая жена улыбается через силу, а папа, по ту сторону пропасти, внимательно кушает суп. Потом папа отчасти сообразил и стал приносить к чаю кексы, и эти уж кексы отлились его сыну сладостным рёвом в подушку. Ревел, впрочем, не Слава, ревела его психопатка жена. Ещё раньше Слава был виноват перед бабушкой. Ели вдвоём обед. Ему было тринадцать. Сперва он крепился, видя её прожорливость и примечая, как прожорлива старость, но не сдержался, сказал: «Много ты ешь. Нехорошо тебе столько». Сказав, испугался и хотел показать заботу о ней, но не успел: бабушка, наклонившись к тарелке, заплакала. В общем, обед был доеден, но в грустном молчании. Слава того не знал, а бабушка уж простила, едва начав плакать, так как следующий момент она посвятила воспоминанию, когда, девочкой десяти лет, она была выставлена из-за стола за проказу и не доела даже второго. Тот надрыв сразу вступил в благодатное взаимодействие с этим, и слёзы катились в усладу.
      Слава выходит к реке, шарит глазами по меркнущему пространству и сопровождает баржу. Уж вечер. Длинная баржа уходит под мост, он и туда за ней следует и в перспективе набережной видит женщину и собачку. «А это ведь Кукла Таня!» – прищурившись, узнаёт Слава. Ходили, бывало, в сауну. Скорей хотел отвернуться, но Таня его разглядела, отстегнула мелкого своего Дика и послала к нему. Собачья радостная душа налетела на Славу, и вот он уже уклоняется от поцелуев и запихивает глупую головёнку себе под мышку. Слава стыдится: что он сделал хорошего этому Дику? «Ты в берете, как солнышко, – говорит он приятное Тане и берёт рыжую косу, лежащую на плече. – Коса – девичья краса!» – «Нестриженый, – замечает Таня, – и замшелые уши. Зайди: постригу, вкусно накормлю». Фарфоровые глаза бегают, как быстрый маятник. Слава качает головой: «Не мельтеши». – «А зайдёшь или как?» Перед Куклой стоишь, как голый, и тебе зазорно. Слава раз ехал ночью в метро, посмотрел напротив, и вдруг сидит Кукла, а на груди у Куклы спит пьяная голова. Она его увидала раньше и твёрдо смотрела мимо, и так бы смотрела, даже если бы он позвал. Пилится Кукла, как парится и как скребёт мозоли. В сауне залезали на верхний полок, но она первой скатывалась оттуда. «Ну, пока, – прощается Слава, потянув Куклу за косу. – Почитал бы тебе стишки, но людям это более-менее не нужно». – «А мы с Диком хотели к тебе зайти». – «Куда это?» – «На работу». Слава отворачивается и не глядя машет прощально рукой. Кукла готовит жирно и грубо, вот правда о ней.
    В своей философии он занимается благодарными едоками. Один, если он тебе близок, может составить всё твоё счастье. Слава раньше кормил детей и готовил для них, но теперь у него на кухне уже не стоит Маруська в фартушке и Оська-пузырь не чистит картошку. Самого Славу хотят ещё прикормить, но у него с едой испортились отношения, и порой он оживляет их водкой. Слава никак не додумает смутное переживание и не соглашается отступить, бросить. Оно не новое, но помаячит и пропадёт, как будто его нет или оно ничего не стоит. «Где же рай моего сердца?» – думает Слава и задумывается. Он не перебирает возможные ответы, его размышление настоящее, то есть пустое и больше похоже на плавание в бассейне с морской водой, когда справа уголок с джакузи, а слева дрейфуют тётки, смутно видные над водой в облаках пара, к тому же слепит прожектор, призванный наблюдать, чтобы не совокуплялись в воде. Непреднамеренный, вольный вопрос остаётся и нравится Славе. Впрочем, он видит: вот деревце над рекой, с зеленоватым стволом и синенькими цветками. Когда сказался этот вопрос, он смотрел на деревце, за которым сизая туча, но раньше воздух, и столько воздуха и ясного света между Славой и деревцем и между деревцем и мокрым небом, что это не может остаться без светлого и уверенного подозрения. Слава любит уже эти пронзительные цветочки, знает, что они неспроста, – синяя красота, несказанная прелесть, которая дышит сама. Вот так дышать бы стихам.
    Он идёт к М., сообщить ей своё решение. Дряхлая М. зря говорит, что они друзья, потому что к друзьям у него доверия нет. Он берёт старухины руки и смотрит в глаза. «Можно, Слава, я вас поцелую?» – просит старуха, и он наклоняется. М. клюёт его в щёку и своей дряблой щекой скользит по его усам. Слава пользуется доверенностью старух, которая неудержимо растёт от знаков внимания с его стороны. «Знаете, Слава, я удивляюсь: мне намекают зачем-то, что я зажилась. Будто я кому-то мешаю. Чем, спрашивается? Я должна жить». Её неподражаемое упрямство! «Вы никому ничего не должны», – отвечает мысленно Слава и видит её растерянный взгляд. «А мы, Слава, фантастические создания. Нас одолевают метафизические вопросы, жаль, не с кем о них говорить. Как это: дух превращается в прах? Какой же он дух? Также врут, что он куда-то исходит, но каждому, у кого есть голова, приключения духа должны казаться подозрительными, вы не находите? – продолжает она. – Разве что голову оторвать. Тогда до лампочки метафизические вопросы. Вы знаете, Слава, мою домработницу. Таким, как она, до лампочки. Я её прогнала. В самом деле, с какой стати? Льёт воду почём зря и болтает о колдунах, дура. Представляете, я у неё “миленькая”? Сроду миленькой не была!» Что правда, то правда: у М. дышит в груди интеграл, в институте Слава, один из всей группы, её не боялся. С этого Славиного бесстрашия и устроилось между ними, и вот: нет у Славы довереннее лица, чем старая М. Она смирилась уже с тем, что он не занимается математикой. «Бог с ней. Подумаешь! Как будто человек с математическим мышлением не найдёт себе и другого дела», – говорит М., проявляя неслыханную покладистость. 
    В прошлый раз у неё вертелась внучатая племянница Дашенька и так сбивала, что Слава с досады ушёл. Теперь старуха сразу сказала по телефону, что Дашенька уж уехала в Амстердам или куда там ещё, где такие девчоночки водятся. «Не запираете дверь, – ворчит Слава. – А у подъезда стоят проходимцы». – «Укокошат старуху, думаете?» Кто её теперь моет и одевает, если она прогнала Веру? А ведь, как всегда, она приодета, и голова, как промытое облако. Дверь отперта не случайно: теперь у М. открытый дом, чайный стол наготове и всегда какая-нибудь бабушка угощается. Раньше такая бабушка рискнула бы максимум поздороваться с ней во дворе и проводила бы взглядом, а теперь вхожа и чай пьёт. Так-то смирилась М., самая спесивая из старух. «Знаете, М., я на днях бегу марафон. Как вам это понравится?» – «Понравится, если вернётесь живым». Она не спрашивает, зачем он бежит: они единомышленники. Подразумевается, что М. сама побежала бы с ним при других обстоятельствах. «Ну, помогите мне пересесть на диван. Сядем рядом. Сегодня читаем Иннокентия, а Осипа в пятницу». Они сидят рядышком и вслух по очереди читают стихи. М. читает хорошо, читает как есть, и стихи говорят уже сами. Слава ей замечает: «Вы подательница молока». Мягко вспыхивают старухины глаза, и – сказать ли? – обоим весело.
      Дома у Славы хорошие голубцы из соседнего магазина. Ему нравится, что мясо они заворачивают в капустные листья, не в виноградные. Но при этом Слава питается без особого интереса. Конечно, он мог выпить водки. Он также мог позвонить сыну, сказать невзначай, что есть хорошие голубцы, и несколько раз подходил к телефону. Но его останавливал тусклый голос, который он должен будет услышать, и привычный отказ. Скучно, да ничего, а когда без предвзятости рассмотришь скучную вещь, она тебе заблестит. А твоя песенка, может, и спета, но это не скучная песенка.

Он думал на старте осмотреться с людьми, но не успел – ринулись всей толпой. Чья-то собака путалась под ногами. Слава бежал примерно посередине. Толпа потащила его, принуждая делать усилия, с которыми он не был согласен. Теперь-то он вспомнил, что всегда не любил соревнования, и удивился своей забывчивости. Сеялся дождик, погода была хоть куда. Желая избавиться от принуждения, Слава попробовал оторваться вперёд, но не мог, и ему стало смешно: он бежал, как в упряжке. Его короткая шея сама вытянулась вперёд, стала не своей, и он представил себе, что его этой шеей закладывают в гильотину. Хорошие мысли о смерти пришли в его голову, которая вместе с ними весело полетит в корзину. «Капуста белокочанная, – написано на корзине. – Для голубцов». Бежавшие рядом не знали, что Слава не лает, не кашляет, а смеётся. Этот смех побренчал в его горле и сам заглох, а взялся за Славу уже настоящий правёж. Его тело пригнулось к земле, руки повисли, а ноги несли. Толпы уже не было, рядом тащились такие же холстомеры, числом небольшим, но осмысленным – восемь. Несколько километров спустя он уже норовил клюнуть носом, а ноги исправно выносили из-под него землю и донесли до того места, где кто-то ухнул ему в самое ухо: «Всё!» Это был не финиш, но это был конец.
    Слава болел три дня. В третью ночь на седых кудряшках его груди пристроилась мальчишечья стриженая голова. Его поразило это движение, и он потянулся скинуть помеху, но, узнав на ощупь, вздрогнул и успокоился. Покой сообщился также его лицу, оно молодеет и становится непохожим на Славу.

 
 БЕЗУХАННАЯ НЕЖНАЯ ПРЕЛЬ

Без Виктора время идёт так же, как шло при нём. Его убившие молодые арабы в свой час вошли в возраст, мало уже радеют за палестинское дело, облысели оба, у одного вырос живот. По вечерам они играют в шеш-беш на пороге своих домов. Их дети выросли и отделились, и выросли дети Виктора. Сын Виктора, старший, об отце вспоминает мало, а сам похож на него: небольшой, крепкий и длиннорукий. Он не может простить отцу его деспотизм, особенно то, что с отцом приходилось читать стихи. Сын тоже, как Виктор, немного педант, любит поесть вовремя и в определённое время ложится спать, но книг не читает. Лысеет уже. Его подруга старше его на пять лет. Она ростом выше и злоупотребляет косметикой. Она маникюрша. Бывает, даёт ему деньги, когда он проиграется. Дочка Виктора, младшая, уехала с другом в Австралию. Такая же малышка, как её мать, которая замужем за зубным врачом. Мать всё оставила в прошлом, обернулась еврейкой и стала праведной жизни. У них с врачом большой дом в хорошем месте, на праздники собираются дети со стороны мужа. О жизни с Виктором она думает смутно, как о времени переходном. Она даже забыла, как изменяла ему, а это случалось не раз, и как была во всём невоздержанна. То было время, когда она была как бы подростком, а что спросишь с подростка? Приятели их семьи тоже все живы-здоровы, устроены и довольны, во всяком случае, никто не жалуется. Новое время, словом, нисколько не хуже старого.
    Но надо вступиться за старое: ведь и старое было не хуже. Чего тогда не было, что есть сейчас? В относительно старое время были даже мобильные телефоны, хотя громоздкие. Чванятся новым временем недальновидные люди, бабочки-однодневки. А старое время сидит себе независимо, коричневое, как жёлудь или как мумия. Пожалуй, можете и не помнить о нём, а только увидите на себе этот коричневый цвет. И совсем уж подспудно, совсем уж слегка улóвите зависть к тем, кто там – бах и увяз, как в янтаре мушка. Как Виктор, которого застрелили из его пистолета, как будто он, имея дальнее предусмотрение, для того и носил пистолет.
    У одного из тех двух арабов теперь обнаружилась проктологическая проблема, а он как раз добился расположения молодой армянки из Старого города. Главное даже не боли, а что нету сил. Ему хочется жаловаться. «Откуда такое взялось? – жалуется он доктору и разводит руками. – Ничего, главное, не было…» Он хочет убедить доктора, что раз не было, так и не может быть. Доктор не брит, так как он в трауре по умершему племяннику, седая щетина до глаз и на горле, и в профиль он точный бобёр. Толстые руки доктора лежат на столе, пальцы правой подвёрнуты, как будто забарабанят сейчас, но он берётся за мышку и смотрит в компьютер. Там-то и накопилось плохое, оттуда оно и полезет. Больной оставлен сидеть со своим страхом, которого тоже ведь не было только что. Явление новых вещей поражает этого ещё сочного мужчину с тяжёлым перстнем на среднем пальце, но он скоро привыкнет к тому, что попал в оборот и должен приготовиться к поступающим одна за другой переменам. Ведь и на стройке, где он раньше работал, переменилось начальство, и три месяца не платили зарплату, не было денег на сигареты, а дома ели только лепёшки с хумусом.
    Чего же такого не было в старом времени, что стало теперь? Смерть и та приходила в свой черёд и отдалялась за ближний горизонт. С ней и тогда нужно было почтительно встретиться и проститься. Для того в комнату принесли шкаф, заперли в нём свиток Торы, и стала здесь синагога. Теперь не стучась входили мужчины, облачались, молились. Утром грохотал дождь, было темновато, зажигали свет. Уже к вечеру первого дня Виктор привык становиться с ними и бормотать напечатанные в молитвеннике слова, которые он повторял с их голосов, не успевая читать. Он выглядывал из-под талита и мало что видел, тем более тех, кто в таких же накидках молился рядом. Молитва имела свечной запах и свежее придыхание, то и другое как будто хорошее, но не нужное. В субботу он пошёл на балкон и там закурил. Видит: в стекло на него смотрит Мойше в облачении. Посмотрел, махнул рукой и ушёл вглубь комнаты. И никто ничего не сказал, но все стали смотреть мимо него. Впрочем, терпели: ведь умер его отец и молились-то у него на квартире. Об отце не говорили, поскольку ради него выполнялась работа, а какую ещё работу В. мог бы теперь помыслить ради отца?
    Когда отсидели семь дней, Мойше повёл его в свет. Это было собрание в длинной сводчатой комнате. За столом почтенные говорили речи на идиш, в конце каждой пили «за жизнь», то есть пригубливали вино. В. сразу увидел, что есть бутылки с чем-то покрепче и одну неподалёку открыли. Это был бренди, резкий, дешёвый, наверное. В. был доволен, сразу ему полегчало. Стали плясать. Конечно, женщин в собрании не было и никто не был пьян, но гопали от души, потели. Один, в седых буклях и полосатом халате, очень большой, скакнул на ногу мальчику, разносившему клёцки. Миска на пол, клёцки вразлёт, и сразу другой мальчик, со шваброй, стал их сгребать, не особенно и заметили.
    В субботу их стал приглашать к себе Мойше. Молодая жена В., та самая невоздержанная малышка, приклоняла слух к речам хозяина, патриархально сидевшего во главе стола. В. смотрел в его глянцево-чёрную бороду без порока. Посверкивая глазами, Мойше трактовал о смысле субботы. «Вот счастливчик, – со вздохом сказал ему В. – Как ты уверенно говоришь: будто знаешь». – «Д’аат – знание», – отвечал, улыбаясь, хозяин, довольный уместной репликой В. Повёртывая в воздухе свой кулак, сжимавший, как видно, отмычку от очень тяжёлой двери, он показал, как это знание отворяет мир. «Положим, закон, – упорствовал В., – А Новый Завет? А благодать?» – «Хозяин не обновляет свой договор, эта сделка достаточно хороша, – светло улыбался Мойше, – и можно не беспокоиться».
    Входили и выходили большие девочки-дочки, в косах, в нарядных платьях с рюшами. Сидела моложавая бабушка, которая, помнится В., в Москве говорила внукам: «Вот приедем на родину, будем кушать вкусные вещи». Бабушка и теперь была в курсе всего и уверенно передвигала тарелки, а Далья, старообразная жена Мойше, сонно следила за её движениями. В. также вспомнил, как Мойше в Москве говорил, что в субботу благословенна близость с женой, и невольно прикинул печальную близость с этой вот Дальей, ещё больше печальную оттого, что глаза на её старом лице становятся девически-сладкими, когда встречают взгляд мужа.
    После трапезы они шли к себе по пустым, залепленным солнцем улочкам. В. отыскивал глазами большую дорогу, мелькавшую в горах редкими машинами. Дорога вела в известный аэропорт, а уж оттуда – домой. Машины скользили в нужном направлении, хотя направление, как сторона света: указывает, ведёт, но не приводит. Возможно, он согласился бы не долететь. Когда он, хоть и на этих условиях, но утверждался в полёте, то чувствовал, что пока может тянуть. Поглядев на жену, В. застал широкий зевок на кукольном личике. Эта душа рядом с ним находилась в непостижимом состоянии: она была довольна.
    В эти же дни его присмотрел жидкобородый каплунчик Ури: «Пойдёмте в хорошее место». В. повлёкся за ним и не нашёл, что это место чем-либо хорошо. Так себе: грязновато и холодно. И тут молились, и снова шёл дождь. Молоденький Ури был рад, что залучил сюда В., которого он отличал. Он говорил, что здесь молятся важные люди. В. слушал внимательно и равнодушно. Пока говорил, пришёптывая, этот юноша Ури, он чувствовал беспокойство в желудке. Наверное, от молока, которое тот налил ему в кофе, хотя В. сказал, что не пьёт молока. После молитвы разоблачились, В. надел куртку, в углу среди хлама отыскал свой зонтик. Только он выбрался из автобуса, как навстречу Мойше, весёлый. Пошли вместе по улице, и Мойше стал ему разворачивать виды на близкое будущее. В. согласно кивал, а потом встал как вкопанный. Мойше смотрел вопросительно. «Послушай, – сказал ему В. – тебе большое спасибо. И ты от меня отстань». Мойше взял его за рукав: «Решаешь ты сам…» – «Вот я и решил: не нужно мне это». Мойше смешался, но сразу обрадовался. Он хотел говорить, глаза заискрились. «Нет, – сказал В., – я сам теперь знаю!» Его знание было как чувство: он чувствовал лёгкость, убедительную, как физическое здоровье, и засмеялся. Склонив голову набок, Мойше смотрел на него, изучая.
    «Моя жизнь стекает к частному случаю, – писал В. оставшемуся вдалеке товарищу, – хотя, кажется, я получил её как универсальный шанс. И она всё время клонится к тому, чтобы стать испорченной идеей. В юности я обратил свои взоры к небу, к белым кренделям, которые выписывали в зимней голубизне боевые самолёты. Хотя летать мне взбрендилось от нечего делать. Теперь позволил себя утащить в зазеркалье: ведь нельзя уклониться от частного случая, даже если он заталкивает тебя в угол и в паутину. Там, значит, в пыли, и спрятана дверца, как ей положено быть, с секретом. Я должен, однако, себе сказать кое-что, на заметку и в назидание.
    Не ешь полный обед: достаточно супа или второго. Приступай к делу так, как будто его начинаешь заново, – переделывай смело. Не ищи старых опор: ты ничего не заслужил, заслуг не бывает, заслуги – капитал тех, кто уже умер. Но и не бойся – иди. Отдыхать не нужно. Опасайся похвалы, всегда такой желанной. Ведь каждый хвалит по-своему, это отсебятина, а не то, что тебе нужно. Не стремись, впрочем, и к афоризмам: красное словцо однобоко, оно мало что объяснит, а только зря увлечёт. Смело оставайся в тревоге, ободряясь тем, что о нас никто не заботится».
    «Так и есть, – отвечал из Москвы товарищ. – Никто. Вчера я торчал в кафе, ждал известную тебе особу, но она забыла прийти. А это знаешь, какое кафе? “Авангард”. Где мы отмечали твои двадцать лет. Теперь вывеска-то другая: “Зая в шоколаде”. Здесь можно снять проститутку, но встречаться со своей женщиной странно. Ты скажешь: какая она моя? И будешь прав, конечно. Я там сидел и прикидывал, в каком же углу мы сидели с тобой. Ничего не узнать. Мы понтово пили коньяк и заедали лимоном. И были вдвоём, ты никого больше не звал. Ты, кажется, знать не знаешь об одиночестве, а я всегда одинок, как двадцать тысяч чертей».
    В. чувствовал перед собой немного печальный образ товарища, краснокожего, как тот себя называл: бугристые лоб и нос, верблюжья колючка усы, лицо, вправду, красно, а на скулах и сизо. В. любил видеть, как товарищ несёт свой мозолистый профиль – будто геологический экспонат. Товарищ дальше писал, что выполнил поручение и сходил на «кладбище бабушек». Там всё в порядке. Дуб растёт, на нём белочка живёт. Он списал даты с камней, вот они.
    «Твоя известная особа самой себе малоизвестна, – написал ему В. – С этим она справляется хуже, чем мы с тобой, и ничего прелестного я в этом не вижу. Но тебе всё равно есть до неё дело, как будто нет других женщин. А они есть. А мне трудно будет здесь прокормиться, тем более и с семьёй. Я здесь человек без профессии. Вчера ходил наниматься в сумасшедший дом. Больные хватали меня за руки, как будто хотели на мне задержаться в своём бесконечном кочующем дискурсе, один выяснял отношения, которых у нас пока не было, хотя воображение там меня поселяло. Едва унёс ноги. Не было попутки, а заведение на отшибе, за городом. Наконец меня подвёз тамошний повар, когда у него кончилась смена, а пока я скрывался на кухне. Он готовил яичное блюдо на тысячу человек. Ну, может, поменьше. Это булькало, как болото, и неприятно пахло. Повар мне о себе рассказал. Вообще он не повар, а судомеханик, но ему случалось работать на камбузе. Он побывал везде, теперь ему интересно устроиться и обжиться. Весь в расчётах, трогательно, там и сям зарабатывает и говорит только об этом. Это бурная деятельность человека. По пути он сказал: «Ты видишь? Машинка – новьё. Не спрашивай, сколько я за неё заплатил. Теперь боюсь где-нибудь стукнуть. Или козёл какой-нибудь въедет. Знаешь, я этого не переживу». Он покачал головой, и я понял, что так и будет: на месте умрёт. Я боялся, он будет расспрашивать, а он сам хотел говорить. Меня это трогает, и сам я таков, и мои собеседники (терпеливые все) позволяют мне разглагольствовать, раньше чем сами подарят хоть словом. Недавно я так говорил с Монтеверди, и сказано было много. Жалко, не записал, и всё из-за глупого соображения, что и до нас жили, и после нас будут так же доходить до всего, как будто мы ничего не надумали. А ни к чему эти оглядки. 
    Сделай ещё божеское дело: отыщи у себя одну старую книгу, из моих, которые я оставил. Это история партии, та, что из первых. Не знаю, как тебе передать, но у меня с этой книгой старый роман. То есть с обложкой и запахом – словом, как с женщиной. Ты мне её не присылай, а держи под рукой, чтобы я знал, а я буду наведываться, то есть просить тебя время от времени книгу погладить или понюхать. Ну, будь здоров».
    Мелкое воспоминание, как стежок, скрепляет старую ткань, и это нужно тебе, если ты хочешь в цельности следовать дальше. Хочет ли этого повар из интерната? Он не располагает временем для задумчивости. Многие рассеянны, когда дело идёт о таких вещах, и не могут на них сосредоточиться, вплоть до того, что такие вещи их бесят. «На деньги люди чутки», как сказано у Крылова, а двум чуткостям не бывать. Питая к повару уважение, В. мог бы ему рассказать о своей книге. Краплённые тараканами, роскошно замызганные, как игральные карты, страницы, тиснение алых знамён, нежная прель – старое время выцветает и становится безуханным, обходится и без нас. Но кому-нибудь всё равно надлежит повести над ним чутким носом. В. постарался бы рассказать в немногих словах, и может, кто знает, повар бы замолчал и, приоткрыв рот, стал мысленно мèтить вдруг возникающее неведомое пространство своей куриной ногой. Но В. взяли работать в охрану, и он повара больше не встретил.
    «Стреляли в тире из пистолета, – сообщал В. оставшемуся вдалеке товарищу. – У меня способности. Со мной стрелял полицейский и отстрелялся хуже меня. Это потому, объяснил он, что мои гильзы летели ему за ворот рубашки и обжигали. Конечно, он просто мазила, но такие не сознаются. Теперь я вооружённый охранник. Одно короткое пиф-паф, и один смертный, преисполненный могущества, причиняет смерть другому».
    Это письмо разминулось со своим адресатом: вдруг товарищ приехал собственной персоной. Уж этого никак нельзя было ожидать, и В. с трудом верил. «Не расстраивайся, – сказал, появляясь, товарищ, – я ненадолго, и мы сможем опять писать письма». Чтобы приехать, он примазался к академической делегации. Пока учёные пьянствовали на досуге, он прискакал к В. Они спали на раскладушках в пустой комнатёнке. Товарищ долго не спал и смотрел на спину отвернувшегося к стене В. Спина была голая в такую жару, широкая, матовая. Поверх одеяла покойно лежала рука. Товарищ подумал, как одинок этот сон и как никому не нужен спящий. И какое смирение в этой руке. Эта дума так и застряла в его груди комом, и он не мог спать, но потом всё же уснул. Из дому он написал: «Ты взял и вырос в моих глазах, просто застил мне всех. Я, конечно, не мог тебе это сказать и вот – пишу. Почему не написать сразу главное, без обиняков? Постараюсь потом не стесняться этого письма. Ты как будто готов ко всему, так я подумал».
    «Не думай, что только ты, – писал ему В. – Временами я тоже не спал и смотрел на твою лысину на макушке. Облезли мы, брат, говорю тебе без надрыва. В хорошее время ты приехал: весной. Потом я бегал свой кросс и досматривал божью трогательную красоту, всюду распространённую, пока не наступит настоящая жара. Ты не успел повидать, а цветут гранатовые сады, на полях вторая страда аж до близкого горизонта, чуткая кисть прохаживается везде, не отдыхает, и надо быть окончательной свиньёй, чтобы этим трудом не воспользоваться – не заметить. И девушки стайкой проехали мне навстречу на велосипедах. Аромат девичьего пота! Никем не ценимые олеандры тоже цветут, и будут цвести долго. К ним у меня сердечное дружелюбие, и бог с ними, ландышами, сиренью. То есть хочу сказать: мир им. Они уже связаны музыкой, а эти, презренные, – нет. Вот и есть что нам делать. Слушай “Сирень”: это единственное, когда музыка так владеет словами, и вместе они говорят о сирени, а в сирени “моё бедное счастье живёт”. В том-то и дело, что вещи едины, все вещи, и надо трудиться и устанавливать связи. За таковые слова, конечно, меня обласкали бы мракобесы. А сами лентяи, тусуются в синагоге, как будто это уже решённое общее дело, а не тихий твой и бессловесный труд. А надо трудиться и устанавливать связи, тогда и станет расти – как ни назови: кружево, паутина – иного смысла. Метод простой: гляди в оба, не пропусти, не прозевай ни чёрточки, ни пылинки, ни света, ни цвета, ни дуновения, ни чьей-либо малой судьбы. Вот сам и забыл: на олеандровой ветке сидела, качалась похожая на скворца птица и вспорхнула, когда я пробежал. Но я хорошо рассмотрел: птица знает, как складывать ноги в полёте, и перья одевают её, как надо, отделяют от всех. Всё у неё сразу, всё схвачено и закрыто». 
    Ещё с московских времён В. писал свою книгу. У сына лежат эти листки, он случайно наткнулся на папку и даже открыл. Даже немного прочёл, но не увлёкся. В. был историк, книга как будто была по истории, но сбивалась на личности и смахивала на семейную хронику. Зачем-то отец тут писал о родственниках, не сбавляя серьёзности, и сюда из ветоши памяти выпал прадедушка Гриша, одесский стекольщик. В. сообщал, что в старости Грише урезали две трети желудка и он не мог есть, не пропустив рюмку водки, поэтому всюду прихватывал с собой четвертушку и каркал, когда звали к столу: «Где мой шкалик?». Тогда кто-нибудь младший должен был сбегать в прихожую, где Гриша повесил своё длинное пальто, и нащупать в кармане тот шкалик. Заметно, что автор дразнит, сбивает читателя, как будто хочет поставить на место. Можно ли после этого верить тому, что Черчилля по утрам донимала изжога и что, просыпаясь, он в первую очередь нащупывал на носу бородавку? Было, было в отце какое-то высокомерие, хоть и не явное, даже в его застиранных футболках и джинсах. Сын связал на папке матерчатые тесёмки и куда-то засунул. И без того он не знал, куда что пристроить, когда опять приходилось переезжать на другую квартиру. Вот бы лучше отец позаботился да купил жильё: цены были смешные, а теперь жадные паразиты взвинтили их до небес. Свинский капитализм! Сын его ненавидел в каждом его проявлении и мечтал о Советской Стране, загубленной там, за морями. На полотнах соцарта она отверзала ему тяжкие бабьи объятия. Он сам писал маслом и выставлялся, случалось. Жаль, его миновала догадка, что кумачом своего сарафана, скроенного из тяжёлых знамён, мужественная особа овеяла также отца и на прощанье дохнула ему в не тронутый пулей затылок.
    Жаль, что догадки о нас не вошли в обиход поколений. Но раз это так, не поленимся хоть мы сообщать утраченные черты. В. был хромоват, плоскостоп, и стопы были великоваты – да что там: огромны. Такие были и у отца. Когда, накрыв простынёй, отца положили на пол, ноги по щиколотку торчали, и стопы чернели, как будто это подошвы сандалий. В. хотел натянуть на них простыню, но не вышло, и он отошёл. Они с отцом были схожи несколькими уродствами, у них была толстая и выпяченная нижняя губа и переразвитый подбородок, оба смахивали на Мефистофеля – набалдашник дедовой трости, привезенной в багаже. Повторённое у тебя на глазах уродство вызывает ненависть, и можно понять малышку-жену, ненавидевшую отца и терявшую самообладание, когда оба случались рядом. Зато надо отдать должное Мойше, который радостно встретил сына с отцом, возвращавшихся из города с подушками. «Твой папа?» – спросил Мойше с улыбкой. Папа и сам задорно разглядывал этого Мойше, в лапсердаке и шляпе образца середины минувшего века, с висюлечками на поясе, каких и раньше того не видали в Москве. Мойше ему понравился, и он ему крепко потряс нетрудовую белую руку. «Как же они совсем не работают? – дома насмешливо спрашивал папа. – Кто же их кормит?»
    Посреди вестибюля арабы поставили бочку, и в этой железной бочке они разводили костёр. Вечером, кто приходил, мылся из пластиковой канистры и подсаживался к огню. Ели хлеб с хумусом, пили колу. В. сидел тут на ящике и странным образом понимал, о чём говорят. Приходили новые, явные нелегалы, вежливо с ним здоровались. Их, видно, предупредили, что хотя он охранник, но не сдаёт. Круглоголовый Муса звал поесть с ними. «Вы не едите мяса», – заметил В. «Почему? – возразил Муса. – Дома едим. Вернёшься, жена наготовит всего, мяса тоже». У пожилого Мусы жена, наверно, старуха, толстая, низенькая, с усами. У неё круглая, как у Мусы, голова и седые косы. Но возможно, ничего подобного. В. с азартом воображал себе тех, кого он ещё не видел, зная наверняка, что воображение будет посрамлено пред ясным ликом оригинала. Так бывало всегда, а наоборот не бывало. 
    Сидели, подкладывали дрова. Молодые вскакивали, чтобы сплеча дать приятелю сокрушительного леща. Бывало, летали бутылки, и по рукам ходил чей-то мобильник с фоткой народного лидера. Тут был один важный, холёный, одетый не по-рабочему. Он приезжал на внушительном джипе, а ночевать оставался со всеми, на матрасе в подвале. В. отпрашивался у Мусы: «Я, пожалуй, пойду наверх…» – «Конечно, – отвечал Муса. – Чего тебе сидеть? У тебя же работа! Если начальник придёт, не волнуйся, предупредим». В. шёл на остеклённый второй этаж и запускал свой компьютер. Потом по лестнице шаркал кто-нибудь, поднимаясь. Это ему от костра посылали стакан чаю с душистой травой. Наконец они уходили в подвал и закрывали за собой железную дверь. Тогда В. спускался и сторожил у входа – то ли стройку, то ли строителей. Раз к нему на второй этаж пришёл Муса, молиться. Он взял прислонённый к стене лист фанеры и кинул на пол. Серым облаком взбилась цементная пыль. В. с компьютером прыгнул вбок, а Муса пал на фанеру и выставил кверху зад. Помолившись, приветливо осведомился: «Как поживаешь?» – «Спасибо, – ответил В. – Ну, а ты?» – «Слава богу – так говорят. Ты разве в бога не веришь?» – В. поднял одно плечо. – «А как же ты жив?» – усмехнулся араб.
    Утром дома ещё было время доспать. В. наскоро принимал душ. Раз, только он лёг, из постели выпрыгнула жена в длинной сорочке и убежала, стуча и шлёпая босыми ногами.
    «Я тебе расскажу, – писал В. товарищу. – Во время гражданской войны твой дед, казак, едва не убил моего. “Красивый жидёнок”, – промолвил твой дед. Он умел ценить красоту и не ударил шашкой, которая уж сверкала в его руке, а с лошади пнул моего ногой. И мой скатился по четырём ступенькам (их было четыре) прямо в объятия моей бабки. Точнее, к её ногам. Так они познакомились. Дед был красавец и красный поэт. Бабка была рядом с ним курицей. Она только и делала, что ревновала его, это стало её сутью, просто исчерпывало её. А твой? Он кончил в тюрьме. Мой, впрочем, тоже. Думаю, они виделись и даже говорили на пересылке, но не узнали друг друга».
      В это время В. послал письмо Бродскому. «Вы пишете в своём “Кошачьем мяу”: “Мир не интересуется своими человеками”. – Это так, так. Но не сказано вами, что вместо того человекам доводится с двойным прилежанием интересоваться миром. Таково это несправедливое равновесие. Но разве влюблённый, если его чувства не разделяют, должен перестать любить? И самоубийственно, и невозможно. О взаимности можно не думать, так как это желательное условие мы всегда подставляем сами. А что правда, то правда: ведёшь свою партию, подтянув живот, соло. Диалог с миром до невозможности затруднён и уступлен воображению. Такому, как ваше и как моё. Ваша серьёзность достаточна, чтобы, делая новый шаг, расставаться с человеками и, по возможности, с речью (она наш навязчивый атрибут) и посылать себя, с постоянством геометра, в точку. Вы призванный геометр, и Блок против вас, что бакалавр против магистра. Меня волнует ваша отвага. Вы не отпираетесь даже, что увели русскую музу в чуждые нети. Это впервые еврей так с ней обошёлся, в высшей степени по-еврейски. Ей уж теперь не вернуться: не к кому, да и некуда. Мне отсюда виднее, а вам всё равно. Вы же всегда в зоне отлива, где никого, даже рыбы, и не на кого производить впечатления. Нам надо ещё говорить о ваших квази-сравнениях. Где у вас появляется “так”, – там всегда трещина, а не стык, и приходится прыгать, без особой уверенности, что допрыгнешь. Это трудно и ненадёжно, но вы никому не протягиваете спасительной руки, бог с вами. И одного я от вас не узнал: известно ли вам, что мы находимся в прекрасном рабстве у мира? На всякий случай сообщаю вам это». Ответа не было, так как Бродский на тот момент умер.
    Бродский не оставил нам космогонии, а у В. она с детства водилась. Ведь ещё мальчиком он рисовал миры – города в школьной тетради, карты-насечки. Города обладали физиологией и гнали по жилам и кровь и яд, а когда повеяла дума о лесе, то они полосами и пятнами зазеленели. Имей он тогда не линейку и карандаш, а компьютер, он бы их программировал, города, и росли бы уже не раскидистые блины, а идея. Их, впрочем, никто не видел, кроме художника на портрете, смотревшего со стены через его плечо. Автопортрет лукавого живописца, в шляпе с плюмажем, сдвинутой на бок, – вид лихой и двусмысленный – не разжимал сочных уст, но В. полагал, что художник его одобряет. В недрах у города было метро, и там память. Может быть, одобрение из-за спины к этой подземной памяти и относилось: перила дубовые, мрамор, мозаика, бронзовые знамёна и смолистый сквозняк могли художнику нравиться, ведь у художников свой интерес к тому, что нужно видеть сквозь толщу.
    «Со мной все хотят перекинуться словом и взглядом, – дальше писал он товарищу, – и теперь лучше живётся, когда само по себе выясняется одиночество. Что же это такое? В сущности, мера и тишина. То же и на работе: сижу на высоконьком табурете возле банка и, по службе, верчу головой. Вот и вижу: все, кто на улице, прикидывают, не сказать ли что-нибудь мне, даже мальчишка-араб, водитель осла с тележкой, на которой он доставляет лепёшки с сум-сумом, подмигивает. Сердцу слышится привет, оно и приветствует. Это достаточные послания».
    В это время московский товарищ, пробираясь по темноватой декабрьской улице, пал большим задом на лёд и сломал копчик. Вследствие этого он долго потом не садился за стол и не писал. Он считал, что В. тоже не пишет, не получая его писем. Но дело было уже не так. Солнечным свежим утром в квартале от банка и по пути на работу В. дали подножку. Опрокинутый на булыжники, он ловко перекатился на спину и отбивался большими ступнями, но это не помешало одному ловкому парню свалиться возле него и ухватить пистолет, пока другой скакал рядом, метя носком в его голову. Достали одновременно – этот носком, а тот пулей – и вихрем помчались к базару, и затерялись, и продолжали жить. А В. на другой день хоронил славный Мойше с товарищами, общим числом десять душ, в лапсердаках и с верёвочками на поясе. В. с ним давно не виделся, не мог и теперь узнать, что в глянцевой бороде без порока, которой он любовался, есть теперь седина – знак того, что и Мойше платит по счёту, а не так, как подумал отец, когда они возвращались с подушками. В. уложили в рыхлую землю, видимо, вулканического происхождения, подлинный прах, которым сын перед тем посыпал его глаза в доме скорби. Посыпание глаз этим прахом удостоверило сына, что стеснительное присутствие В. прекратилось, и притом по ходу вещей и в стороне от него. Ведь тот, кому посыпают прахом глаза, и вправду сам уже прах, а не действующий, притеснительный агент жизни. Сын и всегда с этих пор чувствовал на похоронах род естественного освобождения, и всегда так случалось, что тот, кого хоронили, был ему неудобен или тяжёл.
    Товарища известили в конце концов только к весне, и он придумал пойти на «кладбище бабушек», потому что, сколько уж ни принюхивался к одиозной книжонке (он и раньше брезгливо брал в руки печатные фекалии тоталитаризма), ничего-то в нём не откликнулось, ни самая память не шевельнулась, а даже что-то упёрлось. Оставалось пойти на старое кладбище, там постоять в нужном месте, в сосредоточенной тишине. Дубовая ветка из-за спины товарища бросила тень, которая, при желании, могла сойти за В. Товарищ закрыл глаза в надежде его услышать, но этот В. молчал, а его письма он знал уже наизусть.

СОФА

Ему казалось, что он ни о чём не думает; но далеко и глубоко где-то что-то важное и утешительное думала его душа.

Л. Толстой. «Война и мир»